Глава 2.
Балет и скрипка.
— Ты слышала про ту чудовищную штуковину, что построили Бернары? Смотреть на неё — дух захватывает и мутит. Я бы лучше умерла со скуки в карете.
В голове Долорес вновь зазвучал голос тётушки Одри, что заходила к её отцу дней пять назад.
Около полугода назад в научном журнале вышла статья о том, что семейство Бернаров, владеющее бумажной компанией «Монтгор», провело на публике эксперимент с полётом в небе — и это были гневные филиппики в её адрес. Или, может, дней шесть назад?
Впрочем, точная дата не имеет значения.
Стол, не по чину дорогой, прихрамывал на одну ногу, а на холодно стоящем канделябре налипли наросты воска.
На столе — суп с луком до тошноты, хлеб — ни жёсткий, ни мягкий, да яичница, поджаренная на масле.
Отец во главе стола и напротив — двое младших братьев…
Утро ничем не отличалось от любого другого, и всё же Долорес вспомнила тётушку Одри лишь потому, что лицо отца, графа Симона Артуа, было точь-в-точь того же цвета, что и грязноватый передник, в котором тётушка Одри была в тот день.
— Если это не конец света, то что тогда, по-твоему, конец света?
Казалось, он даже покраснел ещё немного — до смешного.
Живое воплощение косности, человек, у которого по утрам в один и тот же час ныли коренные зубы, если он не прочтёт ту же самую газету, — отец был в возбуждении ещё до того, как начал есть.
— Надо же, маркиз Гринда дал такие нелепые показания! Это, это, тут что-то не так!
— ……
— Эти подлые людишки, что метят на Ленор, сговорились, чтобы оклеветать принца Адриана…! Принципы и права, о которых они говорят, — в конце концов, куда абсурднее, чем те, кто летает по небу, — а они этого не понимают! Ах!
Долорес, не в силах противиться отцовскому буйству, воочию наблюдала, как жалко смятый «Ромертский вестник» (одна из трёх крупных газет Беллёва) совершил скоростной полёт сквозь воздух и рухнул на протёртый ковёр.
Догадаться о содержании статьи, разъярившей Симона, было нетрудно. Оно красовалось на самом верху развёрнутой первой страницы.
> [«Гринда переменился!», вырвать усы у маркиза Харди де Перпена! Предательство Нинака!]
Это было примерно в это же время в прошлом году — когда первый принц Беллёва отрёкся от титула наследного принца и покинул страну, верно?
Маркиз Харди де Перпен был правителем области Орш, скончавшимся в позапрошлом году, — и именно он в своё время переполошил всё общество Беллёва заявлением, что первый принц Адриан сносился с иноземцами.
Маркиз Гринда, убеждённый легитимист, до последнего верил и доверял первому принцу, а потому обрушивался на маркиза Харди де Перпена всей мощью.
То, что всё обернулось именно так, было достаточно, чтобы повергнуть в уныние людей, подобных её отцу, — тех, кто лелеял надежду, что первый принц вернётся.
— Волноваться вредно для сердца. В прошлом году вы упали в обморок, и врач говорил, что вам нельзя возбуждаться.
— Все, у кого горячее сердце, обязаны негодовать, и негодовать — это правильное дело!
— Да-да, — вяло отозвалась Долорес, поднялась и подобрала газету.
Мельком взглянула, чтобы вернуть отцу, — и содержание было поистине прискорбным. Ни на следующей странице, ни на той, что за ней, не было статьи, которая порадовала бы отца.
Там писалось о том, как жена одного помещика перед смертью мужа просадила часть состояния семьи в азартных играх, и о пересудах про семейство Бонель, недавно умудрившееся абсурдным образом купить дворянский титул.
Говорили, что они уже вовсю провозгласили себя дворянами, качали друг друга на руках и закатили шампанский пир невероятного размаха.
Ни первая, ни вторая статья не выглядели добрыми вестями, но особенно ко второй отец питал ненависть.
— Чего ты так встала и смотришь?
Отец протянул руку и поторопил её, и Долорес, вдруг спохватившись, передала ему газету.
— Опять про Бонелей написали. Похоже, у тех людей вовсе нет совести.
— Была бы только совесть — уже хорошо. Дали им немного денег и приняли в общество — вот и получилось такое. Тупицы эти белливцы…
Ах, ошиблась. Из-за этого началась отцовская речь по случаю.
Отец имел склонность настойчиво вгрызаться в политические перипетии, к которым те вовсе не имели отношения. Он даже верил, что есть некая сила, метящая на Беллёв.
Дядюшка Рудольф про таких отцов говорит одним словом: «заболел политикой».
— Сорняк и то полезнее этих. Не понимаю, отчего королевский дом не видит, что потворствовать зарвавшейся невежественной выскочке — и есть проблема.
Долорес встретилась взглядом с Анаис, что сидела напротив, подперев подбородок со скучающим лицом.
Анаис, умная не по годам, была столь же надменна нравом, и когда отец заводил такие речи, почти не слушала. Внимание Анаис переметнулось к солонке-перечнице.
— И то, что они зациклены на академиях да всяком прочем бесполезном домашнем учёбе, даже не зная, чему действительно стоит учиться, — тоже проблема…
— Проблема, проблема. У нас ведь тоже в доме один академист имеется.
Анаис потянулась рукой к перечнице, но наткнулась на стражу проказливого Пабло.
Пабло, который сейчас на летних каникулах в академии Софино резвился дома, держался так, будто страдал болезнью, от которой хотелось изобретать забавные проказы в каждое мгновение.
Издав странные дельфиньи звуки, Пабло мгновенно перехватил перечницу, и завязалась неизбежная перепалка. «Отдай», «не хочу». Долорес стукнула обоих младших под столом по ногам.
— Ай.
— А.
— Тихо! Тихо! Ана! Веди себя пристойно!
Грянул окрик отца. Стрела, прилетевшая не Пабло, а ей, разом сделала лицо Анаис кислым.
— Как бы то ни было, важно, с кем вы водитесь. Общаться с вульгарными жадными людишками, зажавшими пару жалких монет, должно решительно искоренять. Особенно тебе, Пабло.
— А нельзя просто со всеми дружить? Друзей ведь чем больше, тем лучше.
Отец выкатил глаза и посыпал яичницу солью.
— Нельзя.
— Но.
— Эй! Пабло! Ты должен окончить академию Софино, чтобы заранее изучить уровень воспитанности тех, с кем там встретишься. Не для того, чтобы якшаться с чернью!
В конце концов отец вновь сосредоточился на «Софино».
Отец уже давно гордился тем, что Пабло учится в академии Софино, но в то же время испытывал и чувство неполноценности. Таково было ощущение Долорес.
Пабло, чуть поникнув, ответил «Неет» и опустил голову — и лишь тогда отец послал удовлетворённую улыбку.
Анаис, слегка наклонившись к Долорес, пробормотала, точно про себя:
— По дядюшке Рудольфу до смерти скучаю.
В такие мгновения спасти их и впрямь мог только дядюшка Рудольф.
Закончив с обедом, отец ушёл из дома. У него будто назначена встреча с людьми из партии Орниторинха в городской гостинице.
Отец считал своим делом разъезжать по сильным мира сего.
Дом после ухода отца становился настоящей зоной беззакония.
Братишка с сестрёнкой, что так смирнели при отце, превращались в сорвавшихся с поводьев жеребят. Долорес и дядюшка Рудольф на это и внимания не обращали.
Сегодня Анаис заявила — признавшись в том, о чём лучше бы молчать, — будто стащила и прочла дневник Пабло, а Пабло немедленно осуществил возмездие, швырнув в камин любимую куклу Анаис.
К счастью, сезон отопительный ещё не начался, но сажи и золы, не вычищенных, было вдоволь, — поэтому кукла Анаис была извлечена в совершенно плачевном виде.
— Ты с ума сошла? С ума сошла, говорю! С ума или нет!
— Сестра заглянула первой, вошла в мою комнату первой!
— Дверь нараспашку оставил ты, дурында!
— Эбеееееэ.
Крики и вопли не прекращаются. Семнадцатилетняя девчонка-сорванец и пятнадцатилетний парень были натурами, которым трудно ужиться под одной крышей.
Оставив за спиной режущий уши шум, Долорес, волоча одну ногу, прибрала со стола.
Обычно Анаис понемногу помогает, но сегодня надеяться на неё было трудно.
Долорес вернулась в свою комнату.
В её комнате на втором этаже, хорошо освещаемой, по центру справа стояли скрипучая старая кровать и тумбочка.
У окна размещались два ящика с выдвижными полками, а слева от них — книжный шкаф и сломанный комод с ручкой.
Первый этаж всё ещё гудел от перебранки двух младших.
«Голова болит».
Повесив трость на стену, Долорес, слегка волоча левую ногу, подошла к окну.
От перенапряжения левая нога, в которую плохо поступала сила, временами дрожала. В дни, когда мучила мигрень, частота эта была особенно частой.
По подоконнику косо бил тёплый свет. Хотя осень, свет был словно расцветающая весна.
Подтянув тяжёлую ногу на стул и опершись подбородком о колено, она уставилась на бесчисленные пылинки, пляшущие в лучах солнца.
Воздух в доме был вовсе не холодным, а спине зябко. Оттого ли, что сегодня, как всегда, острые отцовские презрение и брезгливость приправили гарниром ко всему. Ей недоставало матери, в чьей грубоватости таилось глубокое тепло.
Убрав созревшие пшеничные волосы за ухо, Долорес подняла голову.
В ясных алых зрачках отразились две рамки, стоящие на самом верху книжного шкафа напротив.
Пыль на рамках была густа в меру времени, что к ним не обращались, и далека, как сожаление.
День выдался смутным — будто она оставила рассудок где-то за пределами дома и вернулась без него.
Время сверх всякой меры не шло. В конце концов, чтобы избавиться от собственных скучных фантазий, Долорес раскрыла книгу воображения, созданную кем-то другим.
От повторяемых усилий устремить разум куда-то ещё боль в колене постепенно улеглась. Тем временем внизу тоже стало тихо.
Белый свет, струившийся через окно, неспешно окрашивался в алый. Сколько же она прочла?
Распахнув дверь, Анаис просунула голову и спросила:
— Дверь открыть? Пришло письмо.