Поскольку королевский дом Белова признаёт в неизменном виде титулы дворян, бежавших в страну из-за границы, в Белове существует уникальная прослойка, которую называют «дворянами-переселенцами».
Семья Долорес — как раз одна из таких. Но в Аквиньо вместо общепринятого «дворяне-переселенцы» с изящной язвительностью говорят обиняками: «перенесённые».
Люди обычно покидают родные места, когда жить становится невмоготу, — так что дворяне-переселенцы и есть не что иное, как доказательство того, что их жизнь на родине стала настолько плоха, что уехать было неизбежно. Иными словами, они не переселились по своей воле — их перенесли. В этом и заключался намёк.
И взять хотя бы кражу, случившуюся два месяца назад… Королевский дом Коклена не должен оставаться в стороне от проблем, которые создают переселенцы.
В последнее время часто видно выходцев из Самина и Шолотера. По словам господина Клемона, он привёз ребёнка откуда-то извне — и надо же, дитя, оказывается, от женщины-самина. Бедная госпожа Элиза, как же она убивалась…
— Это тот самый Клемон, торговец тканями? Он вроде бы закрыл лавку — уж не поэтому ли…
Было странно. Ни в чём не виновата, а всё равно хотелось спрятаться хоть в мышиную нору.
— Из-за того, что приняли слишком много переселенцев, само слово «терпимость» теперь запачкано. Взгляните на Рено. Там строго и изящно. Иммигрантам там негде поставить ногу. Все люди сплошь изысканны до мозга костей. …По правде, в нынешние времена не всякий дворянин — дворянин, но… они-то другие.
— Ах, серьёзно? Вы бывали в Рено?
— Моя лучшая подруга занимает один из постов в тамошнем полицейском управлении…
И тут.
«Если друг дядюшки, то он что, рядовой гвардеец или патрульный?»
Звонкий голосок точно волшебством навесил замок на кадык каждого взрослого. Съёжившаяся Долорес медленно подняла голову.
Рядом с диваном, где собрались взрослые, на стульях сидели двое мальчиков — её ровесник и тот, что постарше.
«Опять он за своё».
«Громко как, что делать».
Первым в глаза бросался мальчик лет четырнадцати-пятнадцати в тёмно-синем пиджаке с серебряной вышивкой и белых перчатках. Его вид был точно из учебника: верхняя одежда застёгнута ровно до воротника, ни единой складки.
В целом — печальные глаза, здоровый цвет лица, ощущение тепла; у Долорес, втайне мечтавшей о старшем брате, ни с того ни с сего ёкнуло сердце.
«Ты что, забыл, я тоже устал слушать?»
А тот, что рядом, её ровесник, был какой-то утончённый и нервный.
Он был в тёмно-сером детском костюме под чёрным бархатным плащом до пояса, где поблёскивали жемчужные пуговицы. Маленькая золотая брошь небрежно скрепляла шейный платок.
Волосы у обоих — светлые, русые, будто братья, но аура совсем разная.
Высокий мальчик с видом «да что за безнадёга» надавил ладонью на затылок младшего. Но тот всё же вывернулся, выкрутив голову.
— Дядюшка, вы правда говорите о Рено, сами там хоть раз побывав в этой выгребной яме?
— …Ч-что, а-а…?
— Как говорится, «как говорится» — тут самое подходящее выражение. Кажется, вы не в курсе, насколько не везёт этим так называемым «изящным людям». Люди такого сорта на нас, из нашего слоя, и не взглянут. Они же — «самые что ни на есть настоящие благородные господа».
Это была интонация, в которой невозможно было вообразить ровесника.
— Ребёнок, а туда же — несёт и несёт, что ты вообще знаешь?
— Что я знаю — не знаю, а вот то, что вы не знаете, — знаю.
— Что?!
— Разве в экономической знати нашей страны или в трёх редакциях газет есть хотя бы один род, не отведавший иностранного? Князь Альберт Шопард в детстве целый год учился в академии Блюмер в Ханеши. Небезызвестный Бьюкенен двести лет назад тоже был иностранцем. Ах, вы читаете «Журнал Ромето»? Дядюшка Ромуальд Ансель — один из «перенесённых», и он выпускает газету с заражёнными идеями — видно, спятил. Или это пропаганда чёрных элементов? А, дядюшка, вы случайно не читаете «Журнал Ромето»? То, что вы положили под шляпу. Ага, как раз «Журнал Ромето»… мм!
В конце концов высокий мальчик оттолкнул стул, поднялся и разом заткнул рот маленькому, сыпавшему язвительными колкостями.
Судя по выражению лица, он должен был выглядеть ужасно виноватым — но извинение вышло на удивление сухим.
— Извинюсь за брата. Не огорчайтесь. Мой брат немного чувствителен к шуму.
Долорес ощутила странное удовольствие.
Взрослые, растерявшись, сосредоточились на мальчиках, и все их тошнотворные речи разом перестали весить хотя бы грамм.
Раскрасневшийся до пунцового надутый господин — Долорес решила называть его так — угрожающе начал подниматься, как пожилой господин напротив со смешком остановил его.
— Это же мальчики, которых растит сама госпожа Лу. Не лучше ли тихо пройти мимо? Сэр Джером.
— …Что? Госпожа Лу?
Имя госпожи Лу обладало силой уже само по себе.
— Иначе как бы эти дети сидели здесь без опекуна?
— Что это вообще за дети, что они себе позволяют…
— Это драгоценные сыновья моей старой подруги, и в них есть что-то колючее, как в розах с шипами.
Как раз в этот момент в гостиную вернулась мадам Анне Лу. Похоже, она выходила — на капюшоне у неё лежал снег.
— Мадам. А я гадал, куда вы пропали.
— Проводила гостя, что задерживается допоздна. И сэр Джером не справляется с этим ребёнком. Я надеялась, что в Аквиньо найдётся кто-нибудь, кто мог бы ему угодить.
— …Мадам Лу, не мне лезть не в своё дело, но детей надо приучать к хорошим манерам с малых лет…
— Отчего же нет? Я передам его родителям. Вот бы они хотя бы краем уха послушали. Не так ли, Ксавье?
Мадам Анне Лу, склонившись перед мальчиком по имени Ксавье, улыбнулась и встретилась с ним взглядом. Ребёнок и взрослый всего лишь смотрели друг на друга — но было в этом что-то странно перехватывающее дух.
Это отпечаталось в памяти, как взгляд на сюжет картины, покрытой ещё одним слоем тёмных красок.
Мальчик, стоявший рядом с Ксавье, заговорил:
— Мадам, в словах господина тоже есть зерно истины. Чрезмерное баловство портит ребёнка.
— Лука, я и тебя люблю справедливо — ты тоже у меня красавчик, разве нет?
— Я хочу, чтобы меня ругали избирательно.
Мадам Анне Лу рассмеялась.
Мадам Анне Лу была волшебницей, превращавшей все события этой ночи в пустяк.
Стоявший с недовольным лицом мальчик повернул голову. Словно заметив настойчивый взгляд какой-то девочки, он посмотрел прямо на Долорес.
Между прядями аккуратно расчёсанных светлых редких волос виднелись длинные, широко расставленные зелёные глаза. В них не было ни тепла, ни мягкости — и оттого они были на удивление взрослыми.
Приведённая в салон в сопровождении госпожи Маргарит, Долорес почти не считалась здесь за ребёнка, так что прямо устремлённый на неё взгляд мальчика вдруг заставил её сжаться. Казалось — стань он чуть жёстче, и он бросится на неё.
— Ксавье, ты ведь знал, что нельзя быть невежливым со взрослыми, и всё равно это сделал. В знак извинения сыграй нам.
— …
— Ксавье?
Мадам Анне Лу проследила за взглядом Ксавье и перевела его на Долорес.
Долорес, чувствуя, как её окутывает внимание, ощутила, как сердце начало глухо колотиться.
— …Вы правда так хотите?
— А что, нельзя? Такую любезность ты можешь оказать.
— …Раз мадам просит, ничего не поделаешь.
Мальчик по имени Ксавье надменно отвернул голову и открыл футляр с инструментом, прислонённый к стене.
Внутри лежала скрипка с гладким, отливающим блеском корпусом. Отдающий краснотой древесный узор был похож на сердцевину дерева в тёмной чаще.
Розовое дерево? Махагони? Что из них? Когда смычок коснулся четырёх струн, воздух задрожал тонким, высоким звуком.
Мальчик, как всякий музыкант, не улыбнулся и не поклонился — просто прижал скрипку к подбородку. Плавно опустив плечо, он взял смычок и положил его наискось на четыре струны. Взгляд мгновенно стал серьёзным, и люди притихли.
«Лунный свет» Камиля Равеля, исполненный в салоне мадам Анне Лу, точно волшебством распахнул двери в незнакомый мир.
Смычок маленького мальчика играл на струнах так же свободно, как у взрослого, — невероятно быстро, страстно медленно, с дрожью в кончиках пальцев, заставляя людей трепетать. И при этом ни одна черта лица не дрогнула, будто так и надо.
Мальчик был как холодное пламя, как горячая буря.
Сдержанная чувственность и готовое взорваться воодушевление сплелись одновременно — и Долорес уже не могла объяснить собственное состояние.
Мальчик время от времени смотрел на неё — или ей так казалось, — и в этом взгляде была странная сила, пронзающая её насквозь. Словно он смотрел на чужака, забредшего в самый центр его мира.
Запертая в музыке, наступавшей со всех сторон, Долорес оказалась в плену, точно рыба в сети.
Когда игра закончилась, мадам Анне Лу с надменным видом сказала людям:
— Если вы услышали игру этого ребёнка, то поймёте, что сегодняшняя неучтивость — не беда. Разве не так?
Госпожа Лу была воистину правой.
Мальчик был гением.