Две фигуры в пурпурных мантиях дворцовых сановников, отмеченных знаками отличия старшего и младшего советников императорского двора, неспешно прогуливались по голым серым камням Запретного города.
— Лекарь сказал по секрету, что Его Императорское Величество совсем плох! Несмотря на возраст расцвета, проклятая черная лихорадка поглотила его целиком за каких-то полгода! Что же будет, уважаемый господин Чжан Е?
— Надо готовиться к сложным временам. «Когда дерево сохнет, листья опадают». Слышал, великий Сын Небес повелел еще до рассвета вынести его на носилках в сад, усадить у старой смоковницы и призвать к нему принцессу Ли Шуан. Та с самого раннего утра находится подле отца, а он и говорить уже почти не может, храни его небо!
— А еще я слышал, что Его Величество хочет сделать свою единственную дочь наследницей трона. То-то разозлится императорская наложница! Она до последнего надеялась, что титул наследного принца получит ее сын!
— Наследная принцесса Ли Шуан — старшая законная дочь, единственное дитя императрицы. Пусть она дева, но ее права на небесный престол непреложны!
— Да-да, полностью разделяю вашу позицию, уважаемый господин Чжан! Но принцессе Шуан тяжело придется, удержать власть в руках в столь юном возрасте нелегко… Да и Империя Цзин ослаблена, ведь война только-только закончилась.
— И все же закончилась справедливой победой небесного императора! Не стоит принижать успехи Цзин-го, наш правитель явно пользуется благосклонностью богов! К тому же я знаю, что его императорское величество уже вызвал во дворец какого-то советника для юной наследной принцессы — бессмертного даоса, известного своей мудростью и твердостью характера.
— А я слышал, что этот северный варвар, князь Ханьци так просто не смирился с поражением. Да и в залог мира отдал самого младшего, слабого и нелюбимого сына. Будто заранее пожертвовал им, как разменной монетой.
— Как удивительно хорошо осведомлен господин помощник главного распорядителя дворцовых ритуалов! Недаром говорят, что к сановнику Гао Цзюню каждый листочек с дерева в руки летит, а ветерок в ухо шепчет! Был бы рад удостоиться чести познакомиться с источником сведений господина Гао.
— Что вы, уважаемый господин Чжан перехваливает этого бесталанного слугу!..
Свернувшую на скользкую тропу беседу прервали три гулких удара колокола.
— О, слышите? Колокол прозвенел!
— Великий Сын Неба скончался! Какое горе, какая утрата для всей Цзин-го!
Оба советника пали на колени тут же, на холодные камни Запретного города и незамедлительно начали ритуал скорби по ушедшему Императору Ли Вэйлуну. Зарядивший с неба мелкий осенний дождик сделал это утро в осиротевшей империи Цзин еще тоскливее.
2.
Юй Шань легко вздохнул и немного поежился, возвращаясь из духовного мира, в котором путешествовало этой ночью его сознание, в сегодняшнее холодное утро. Он открыл глаза и оглядел расцвеченные зелеными и золотыми красками верхушки соседних гор. Красота осеннего пейзажа была приглушена полупрозрачным покрывалом предрассветного тумана. Здесь, на небольшом уступе пика Небесного Света, где стояла уединенная беседка для медитации, казалось, что природа напоена тишиной и спокойствием.
Он медленно достал из рукава и снова развернул свиток с сорванной императорской печатью, перехваченный черной шелковой нитью. Взгляд его быстро скользнул по слабым размашистым иероглифам и задержался на подписи внизу: это был би-хань — личное письмо, написанное рукой самого Императора, ослабевшей от постигшей его болезни.
Письмо для Юй Шаня привез вчера вечером курьер из Запретного города вместе с верительной печатью. В письме Ли Вэйлун просил прибыть в столицу и оказать поддержку его дочери, наследной принцессе Шуан. То, что император написал о своей просьбе собственноручно, могло говорить как о том, что он хотел обратиться к лучшим чувствам старого друга и напомнить ему о далеких годах, когда они были близки, как братья, так и том, что правитель опасался лишних ушей и длинных языков во дворце.
Полученный би-хань заставил Юй Шаня провести эту ночь в медитации, размышлениях о неожиданной просьбе и воспоминаниях.
В последний раз он разговаривал с императором шесть лет назад, когда Ли Вэйлун пригласил Юй Шаня во дворец, чтобы обсудить задуманные им изменения. В то время император только начал объединять земли и решил, что и религия в стране должна быть единой. Поглощенный стремлением взрастить великую империю и поддерживаемый несколькими старыми советниками, оставленными Ли Вэйлуном у трона, правитель выбрал основной духовной опорой конфуцианство, которое во главу учения ставило постулат о единомыслии и сильной основе.
Тогда Юй Шань, один из старейшин даосской школы Лунного нефрита, провел несколько часов наедине с Ли Вэйлуном, убеждая бывшего друга детства не торопиться, приводил примеры из истории и цитировал древних философов. Речи его были пронизаны тревогой о нарушении равновесия в мире, которое воспоследовало бы за столь явным возвышением одного учения в противовес упадку других.
И все же император остался непреклонен. Старая дружба не выдержала испытания властью и долгом. Возможно, глупо было надеяться, что она может что-то значить после стольких лет, ведь Юй Шань покинул столицу, когда ему исполнилось пятнадцать, уехал учиться далеко к горам, возле которых разместились основные духовные школы.
Они с Ли Вэйлуном рассорились. Юй Шань был так расстроен, что, вернувшись в городок Гуаньцзяо, не захотел даже наведаться в школу Лунного нефрита, где его ждали братья и ученики, а сразу поднялся на пик и ушел в многодневнее затворничество. Лишь иногда мастер спускался в мир смертных, отказавшись от участия в делах школы.
А вскоре после этого по всему Цзин-го разнеслась весть, что указом императора даосские и буддийские школы должны быть распущены. Скорбь и смятение немногочисленных учеников школы Лунного нефрита, вынужденных распрощаться друг с другом и разойтись по свету, все еще стояли перед его внутренним взором.
Юй Шань задумчиво повертел в руках снова развернутый им би-хань императора. Письмо не содержало ни одного сожаления по поводу их ссоры и действий правителя, которые к ней привели. Оно выражало лишь его последнюю просьбу. Также император уверял, что составил несколько указов, которые наделят Юй Шаня особыми полномочиями, помогут утвердиться у трона и не позволят советникам двора ему помешать. Ли Вэйлун в письме беспокоился, что его многолетние труды по объединению земель империи Цзин будут уничтожены, как только он умрет, и страна вновь погрузится в хаос междоусобиц.
Тон письма подразумевал, что Юй Шань согласится исполнить последнюю волю императора, это было похоже скорее не на просьбу, а на приказ. Должен ли он был забыть обо всем произошедшем в последние годы и смиренно повиноваться словам Ли Вэйлуна? Или стоило предоставить наследницу своей судьбе? И мог ли он пренебречь своей основной задачей ради просьбы бывшего друга и императора? Мастеру было, о чем задуматься.
3.
Даже до Юй Шаня, проводившего почти все время в одиночестве в маленьком домике на пике Небесного Света, долетали слухи о том, что последняя война подкосила благополучие Цзин-го, к тому же, этот год оказался для страны не слишком урожайным. Пусть в только что закончившемся решающем сражении с княжеством Ханьци императорские войска одержали победу, вынудив князя Лин Чэ отдать часть земель за рекой Цзехэ и отправить в столицу одного из сыновей в качестве заложника. Если в империи не окажется сильного правителя на троне, князь Ханьци сможет захотеть вернуть земли обратно. Вряд ли Цзин-го тогда выдержит новый натиск воинов с севера.
Мужчина хорошо понимал, что оставшийся без главы Запретный город окажется лакомым куском для жаждущих богатств и власти, а юная принцесса Ли Шуан станет козырной картой в руках умелых и циничных игроков. И эта игра начнется тут же, с первым похоронным ударом дворцового колокола. Терзаемая борьбой за власть страна превратится в легкую мишень для внешних врагов, которые не преминут воспользоваться ситуацией.
Однако для Юй Шаня оставалось загадкой, почему Ли Вэйлун решил обратиться именно к нему? Они не общались шесть лет — достаточный срок, за который любой человек может измениться. Под небом неизменно лишь дао, и Юй Шань знал про себя, что он уже не тот юный даосский мастер, который старался убедить Сына Неба в мудрости умеренного пути, пересыпая собственную речь изречениями бессмертных. Ум императора, закаленный годами власти, также не мог не понимать этого. Более того, Ли Вэйлун знал, что разочаровал бывшего друга своими решениями и действиями. Неужели этот человек был заранее уверен, что Юй Шань отринет все обиды и разногласия ради старой дружбы и исполнения последней просьбы, высказанной на смертном одре? Вступит в начавшуюся игру как фишка вэйци, направленная рукой умирающего правителя?
Этим размышлениям Юй Шань посвятил всю ночь, проведенную на одиноком уступе пика Небесного Света. Рассвет застал мужчину в состоянии полной внутренней тишины. Сомнения, посетившие его душу и разум вслед за словами умирающего императора, умолкли, на смену им пришла решимость, а вместе с ней безмятежность.
Он свернул би-хань и перевязал его шелковым шнурком. В следующую минуту Юй Шань нахмурился. Мужчина не услышал, но ощутил, как будто всей кожей, как воздух содрогнулся от далеких ударов колокола в Запретном городе. Отсюда до Юнъани, столицы Цзин-го, было около двух недель пути и, разумеется, уловить похоронные звуки ухом на далекой горе было невозможно. Чуткое натренированное восприятие мастера распознало эманации нарушения равновесия, которые уже начали собираться над небом империи Цзин со смертью ее правителя. Юй Шань снова вздохнул, негромко произнес:
-- Ли Вэйлун, прощай. Пусть твой путь к берегу Дао будет скорым. Вряд ли мы быстро увидимся. Этот бедный даос еще не выполнил всего, что должен.
Он слабо усмехнулся, встал, отряхнул простые белоснежные одежды, спрятал би-хань в рукав и пошел к дому. Спустя полчаса Юй Шань вышел с небольшой дорожной сумкой, перекинутой на ремешке через плечо, и направился по спускающейся вниз тропинке к маленькому городку Гуаньцзяо. Спина даочжаня была идеально ровной, походка размеренной, а движения плавными, как течение полноводной реки. Казалось, будто сама безличная воля дао вела его, предначертав стать то ли спасителем для юной наследницы, то ли источником перемен для всей империи, то ли фишкой в игре, затеянной судьбой.
4.
Гуаньцзяо встретил Юй Шаня обычной полуденной суетой. Несмотря на поэтическое название, “Подножье горы просветления”, это было самое обычное поселение, возникшее, когда в округе у Восточных гор стали селиться бессмертные даосские и буддийские мастера, собиравшие вокруг себя учеников.
Расположенные вокруг Гуаньцзяо школы, хоть и принадлежали к разным конфессиям, жили в мире и ладу друг с другом, а если конфликты между совершенствующимися и случались, то их Главы школ находили решение. Поэтому Гуаньцзяо быстро разросся и обзавелся большим рынком и несколькими постоялыми дворами на разный вкус и кошелек. В одном из них, “Приюте лотоса”, Юй Шань иногда останавливался, когда была в том нужда. Немного подумав, он и сейчас направился туда.
Его фигура, облаченная в аккуратно запахнутые строгие белоснежные одежды с притороченной к поясу даосской метелкой, привлекала внимание прохожих на улицах. Казалось, за годы, прошедшие после указа о роспуске духовных школ люди отвыкли видеть мастеров-бессмертных и недоумевали, что забыл здесь этот изящный мужчина, шедший, как будто не касаясь земли, с таким бесстрастным и суровым лицом, словно разумом он находился в далях, недоступных простым обывателям.
Юй Шань не мог не заметить, как изменился город за это время. Половина торговых лавок была заколочена, несколько прежде всегда переполненных постоялых дворов теперь стояли пустыми, сиротливо распахнув ворота. Пропали уличные музыканты и торговцы со своими лотками, да и обычных прохожих сильно поубавилось. Даже краски города будто потускнели. Мастер, хоть и провел эти годы в одиночестве, отлично понимал, что на жизни городка не мог не отразиться указ о роспуске школ.
До города еще не добралась весть о кончине императора, и на улицах не были вывешены траурные флаги. Жизнь в нем текла своим чередом. Однако это был уже не тот веселый шумный город, каким его помнил Юй Шань с юности, с тех лет, когда еще учеником, приходил на городской рынок с поручениями Главы школы.
Хозяин “Приюта лотоса” обрадовался появлению гостя, как родному отцу. Он просиял улыбкой.
— Бессмертный даочжань! Как давно мы не виделись! Счастлив узнать, что вы в добром здравии! Желаете остановиться в нашей гостинице?
— Не сегодня, хозяин Лю. — Юй Шань покачал головой, видя, как расстроился тот, услышав его ответ. — Этот бедный даос вынужден спешить и не сможет насладиться сполна вашим гостеприимством. Однако я бы с радостью отдохнул немного и отведал вашей знаменитой лапши с овощами.
— О, разумеется! — Хозяин лично проводил гостя к столу и налил свежего чая.
— Я заметил, что на улицах Гуаньцзяо теперь не так оживленно, — начал разговор даос. — Я давно не был здесь, расскажи, как шли дела все эти годы?
— Не знаю, как и ответить вам, бессмертный даочжань, — вздохнул господин Лю. — Хоть наш город и далек от столицы и войска императора, но налоги мы ведь вынуждены платить, как и все в империи. После того, как духовные школы закрылись, город опустел, никто больше не приезжает к нам в надежде увидеть бессмертного и поступить в ученики. А лето в этом году выдалось холодным, да еще, помните, град выпал? Почти весь урожай побил! Не иначе, как боги прогневались. На рынке торговля идет тоже не очень-то бойко. Вот и получается, что обрадовать даочжаня этому скромному человеку нечем.
— Скажи, а остался ли кто-то из мастеров в школах или, может быть, в городе?
— Ох, даочжань, по правде, если кто и остался, то этот скромный человек не знает о таком. Давно уже не было видно никого из бессмертных и их учеников. Школы опустели, никто не осмелился нарушить волю Сына Неба.
— И в школе Лунного нефрита никого не осталось? — помрачнел Юй Шань.
Хозяин, видя, что его слова еще сильнее расстроили мастера, лишь скорбно покачал головой. В это время с кухни принесли лапшу, и господин Лю поспешил оставить гостя одного.
Лапша в «Приюте лотоса» была по-прежнему восхитительна, однако мужчина съел от силы половину миски, отложил палочки и задумался, слегка постукивая пальцами по светлой бамбуковой столешнице. Затем он достал из мешочка и оставил на столе небольшой слиток серебра, явно превышающий стоимость обеда, подхватил сумку и встал.
Проводивший его до дверей хозяин Лю заметил, что лицо бессмертного мастера преисполнилось тревоги, но снова решил промолчать и лишь выразил надежду о новой скорой встрече с даоджанем.
Выйдя за порог, Юй Шань слегка вздохнул и решительно направился в сторону городских ворот. Он должен был увидеть все своими глазами прежде, чем отправиться в столицу и начать действовать.
Спустя час он вышел к живописному склону горы, на котором расположились здания духовной школы, обнесенные строгим черным забором. Мужчина перешел по выгнувшему спинку деревянному мостику через быстрый ручей и приблизился к закрытым воротам. На их верхней перекладине красовалась сияющая белым надпись: «Школа Лунного нефрита». Створки ворот были заперты, однако мастер протянул к ним правую руку в мудру ключа, собрав в нее немного ци, негромко произнес заклинание, и те распахнулись сами собой, пропуская даочжаня внутрь.
5.
Школа встретила своего старейшину тишиной и запустением. На вымощенной светлыми плитками дорожке перекатывались, шелестя, пучки тонких обломанных веток. Землю покрыли красноватые листья, похожие на пятна засохшей крови. Высокая нескошенная трава жаловалась ветру, кивая сухими стеблями.
Юй Шань свернул на тропинку, ведущую через сад к внутренним зданиям школы, в которых жили мастера и ученики. Сливы в саду разрослись, несколько ветвей иссохли и норовили ухватить внезапного гостя за одежды своими черными узловатыми пальцами.
Мужчина прошел мимо некогда жилых домов, заглядывая в комнаты. Всюду царил унылый, мертвый порядок: ни клочка бумаги, ни забытой ленты для волос — ни единого признака жизни. Сердце Юй Шань сжалось в тоске, в горле встал ком.
Он вспомнил, как, вместе со всеми выслушал, стоя на коленях, указ императора. Это случилось весной, и перед глазами его снова возникла площадь школы, пронизавший воздух аромат цветущей сливы мэйхуа и склоненные головы учеников и двух старейшин — его собственных шисюна и шиди. Как и положено адептам даосской школы, они приняли удар судьбы безропотно. По черноволосым головам, склоненным к усыпанным бело-розовыми лепестками серым камням, нельзя было понять, что чувствуют они на самом деле. Никто из них не произнес ни слова упрека или жалобы. Однако сам он с тех пор часто думал, мог ли найти тогда, в Запретном городе, другие, лучшие слова для Ли Вэйлуна и убедить его выбрать другой путь?
С того дня Юй Ши не любил запах цветов сливы.
Мужчина медленно прошел вглубь школы, и шаги его становились все тяжелее. При виде последнего строения, строгого и простого, стоявшего немного в стороне от других, его сердце забилось сильнее. Это были покои даоцзуня Юэ Юя. В последний раз он входил сюда, призванный умирающим учителем, семь лет назад. Даоцзунь захотел увидеться со своим лучшим учеником, чтобы поведать тайну и проститься.
Юй Шань поднял голову и, в который раз, прочел начертанный на фронтоне дома девиз учителя: «Отринь свои чувства, наполни разум и душу светом и познай пустоту», покачал головой и поднялся по двум широким ступеням на крыльцо дома. Он миновал дверь, обогнул здание по узкой террасе, опоясавшей его по кругу. Позади к террасе был пристроен узкий мостик, ведущий к скале, возле которой была сооружена небольшая купальня.
Мастер прошел по нему и вгляделся в воды двух маленьких бассейнов, выбитых в сером камне. Один из них, ближе к входу и шире, был наполнен прозрачной водой и усыпан сухими листьями и опавшими цветами. Тонкая струйка чистой горной воды, стекавшая в бассейн, слабо журчала, тщетно пытаясь вернуть сердцу застывшего перед ним человека успокоение. Юй Шань не смотрел на него, взгляд его был обращен к дальнему бассейну, маленькому и подернутому белесой дымкой, парящей над его поверхностью.
Как будто очнувшись ото сна, мужчина качнул головой и сделал несколько шагов, подойдя к самому его краю. Он вгляделся сквозь туман в темную воду, но не смог ничего рассмотреть. Ему было необходимо убедиться, что главная ценность школы все еще на месте. Умом он понимал, что мастер его уровня непременно ощутил бы, если бы кто-то попробовал вскрыть тайник и нарушить охранное заклинание, но дух его пребывал сейчас в смятении.
Юй Шань протянул обе ладони вперед и закрыл глаза, сосредотачиваясь. Вскоре с кончиков его пальцев сбежали тонкие светящиеся струйки энергии ци, и туман поднялся к ним навстречу, окутав руки даочжаня. Когда туман поднялся над водой, изнутри на ее поверхность всплыл небольшой ларец черного дерева, украшенный перламутром.
Мастер открыл глаза, свел ладони вместе и поклонился ларцу. Затем он снова развел руки и сделал приглашающий жест. Ларец качнулся, как будто секунду раздумывал, откликаться ли на зов мастера, и немного придвинулся в его сторону. Мастер прошептал что-то, и крышка ларца распахнулась.
Внутри на красном бархате лежал белый камень совершенной круглой формы. Его жемчужно-матовая белизна, изливающая мягкий свет истинной ци, могла вызвать благоговейный трепет не только у непосвященных, но и у бессмертных мастеров. Однако Юй Шань при виде сокровища лишь нахмурился.
Мастер снова поманил ларец рукой и, когда тот приблизился еще на полшага, внимательно вгляделся в камень. Вдруг глаза его расширились, а сам он в ужасе подался назад: в самом центре прекрасного нефрита мужчина заметил небольшое пульсирующее багровое пятнышко. На несколько секунд он застыл, сосредоточенно размышляя, затем протянул ладонь над камнем, не касаясь его, и едва заметная темная дымка пронеслась легкой струйкой от поврежденного нефрита сквозь его пальцы. Он попытался было взять камень в руку, но тут же отдернул ее, словно обжегся о невидимый барьер. Тогда Юй Шань взмахнул рукой, как будто отсылая артефакт обратно. Крышка ларца тут же захлопнулась с глухим щелчком, а сам он снова погрузился в темную воду.
Мужчина протянул руки к воде, сложил пальцы в мудру сокрытия, собрал на их кончиках ци и послал ее вниз. Поверхность бассейна затянуло белой дымкой тумана, который стал еще плотнее и полностью укутал собой его гладь.
Юй Шань постоял еще несколько минут, а на лице его легкими тенями промелькнули вина, печаль и сомнения. Затем оно снова стало спокойно, а во взгляде отразилась сдержанная решимость. Мужчина развернулся и пошел обратно, к выходу из школы. Здесь ему пока было больше нечего делать.
6.
Восточная дорога, ведущая в Юнъань, столицу Цзин-го, изобиловала радующими глаз картинами осенней природы. Предгорье быстро уступило место равнине, на которой все еще царили всевозможные оттенки зеленого и желтого: на рисовых полях и травяных лугах, в рощах и в придорожных садах. Иногда эти краски разбавлялись холодными серо-голубыми мазками извилистых рек.
Казалось, вокруг все дышало миром и спокойствием. Однако чуткое духовное ядро мастера то и дело ловило, пока еле заметные, предвестники наступающего разлада: на поля вдруг налетал порыв яростного ветра, или птицы умолкали, не допев свою трель, или дерево сбрасывало все листья лишь с одной из ветвей.
Смерть императора — значительное событие для страны, и стоило ожидать, что устои ее пошатнутся, а волки и шакалы высунут свои морды. Но знаки появились слишком быстро. Неужели уход Ли Вэйлуна спровоцировал более глубокие нарушения силовых линий в мире?
Обеспокоенный этими мыслями, Юй Шань решил поторопиться с прибытием в столицу и прибегнул к цингуну. Легко оттолкнувшись ногой от земли, мужчина воспарил над небольшим лесом. Пролетев около пол-ли, он снова оттолкнулся, на этот раз избрав опорой макушку невысокой сосны. Путники, проезжавшие по восточной дороге, даже если и замечали тень, проскользнувшую на миг над ними, и поднимали головы, то разглядеть ничего не успевали — настолько быстра была техника мастера. Таким способом он мог добраться до столицы всего за несколько дней.
На ночь Юй Шань останавливался на постоялых дворах в городах, встречавшихся по дороге. И, хотя в этой местности, в отличие от Гуаньцзяо, закрытие духовных школ не оказало столь сильного влияния на общее благополучие, он заметил, что жизнь людей повсюду стала скуднее: сказывались дополнительные поборы в связи с продлившейся несколько лет войной и несколько лет засухи и неурожая.
В Линнане, расположенном в нескольких пеших днях пути от Юнъани, до жителей уже донеслась весть о смерти Сына Неба. Весь город был погружен в скорбное молчание, красные фонари и украшения с улиц были убраны, а в людных местах, на воротах поместий местной знати и публичных заведений были вывешены белые флаги. Страна погружалась в стодневный траур.
Почти добравшись до Юнъани, Юй Шань решил заночевать в известном ему маленьком даосском храме, стоявшем в стороне от основного пути в середине рощи из золотистых кленов. Он хотел помедитировать и подумать в священном месте прежде, чем прибудет в Запретный город.
Храм встретил его умиротворенной тишиной. Пройдя по пыльному полу, мужчина снова удивился, как в этом, заброшенном теперь, месте может сохраняться такая чистая аура, ведь даже алтарь его много лет пустовал. Если здесь и стояла когда-то статуя божества, неизвестно, что с ней случилось и кому принадлежал храм. Сам Юй Шань наткнулся на него случайно в тот день, когда покинул Запретный город после своей последней беседы с Ли Вэйлуном, опустошенный и разочарованный. Медитация в святом месте помогла ему тогда восполнить силы, привести в порядок мысли и восстановить нарушенную гармонию души. Он надеялся, что и сегодня сможет здесь обрести равновесие перед тем, как вступить в уже начавшуюся игру.
Юй Шань отвязал метелку от пояса, смахнул ею пыль с алтаря и положил на него отломанную у входа ветку с кленовыми листьями. Затем взял в углу старую плетеную подстилку, смахнул пыль на полу вокруг себя и уселся в позу для медитации. Спина мастера выпрямилась и замерла неподвижно, голова немного опустилась, а веки сомкнулись.
7.
На этот раз даочжаню понадобилось больше времени, чтобы преодолеть барьер и подняться в духовный слой мира. Он услышал, как голос его учителя негромко произносит: «Юй Шань, ощути единение с миром, отпусти свою форму. Дао неисчислимо, не имеет ни начала, ни конца, оно повсюду. Растворись в нем, и познаешь гармонию», и ощутил, как по его щеке пробежала одинокая слезинка.
— Учитель, я предал Вас. Лунный нефрит поврежден. Я должен сделать все для восстановления равновесия и сохранения гармонии. Прошу, помогите мне обрести истинный путь!
Напоминание о своей задаче и долге помогло ему вернуть утраченное спокойствие и погрузиться в медитацию. Какое-то время мужчина не видел, не ощущал и не осознавал ничего, кроме теплого неяркого света, проникающего к его внутреннему ядру и растекающегося тонкими мягкими лучами по телу.
Тут самую сердцевину света пронзила тонкая рябь, он распался на осколки, сквозь которые проявились неясные очертания. Юй Шань услышал мужские голоса: громкий, сотканный из металла, и тихий и жгучий, как змеиное жало. Затем его внутреннему взору предстала неожиданная картина.
Юй Шань замер, поняв, что оказался невидимым и тайным наблюдателем непонятной ему сцены. Двое мужчин сидели в богато убранной комнате на подушках возле низкого резного столика. Кажется, они были заняты какой-то игрой, но эта игра была ему незнакома. Игровое поле походило на макет природного ландшафта, выполненного в технике цзячжи и окрашенного в зеленые, серые и синие цвета, на котором располагались маленькие здания — «города». На столике возле игрового поля были в беспорядке раскиданы несколько костяных фигурок в разноцветных одеждах — будто ребенок разбросал солдатиков или мастер готовил игрушки на продажу, да забыл их на столе. В руках мужчины вертели по одной такой фигурке.
Вид игроков был не менее примечательным. Один — могучий и рослый мужчина средних лет с закаленным в войнах загорелым лицом и волосами, убранными в тугой узел на макушке и перехваченными заколкой из красной яшмы, был облачен в богатые и украшенные золотом, но истертые в битвах доспехи, из-под которых развевались полы алого ханьфу. Он крепко стиснул в руке фигурку светлого цвета.
Второй — худощавый мужчина неопределенного возраста с бледным, будто сотканным из теней лицом. На нем были черные одежды, грудь и плечи украшали серебряные накладки с агатами и аметистами. Волосы его свободно спускались на плечи черными же волнами. Его тонкие, будто лишенные плоти, пальцы нервно вертели фигурку из темной кости.
Могущество, исходившее от обоих игроков, наполнило воздух почти ощутимой тяжестью, от которой у Юй Шаня заломило виски. Он тут же понял, что видит перед собой не людей, а существ, живущих в высших слоях мироздания. Но что связывало его с этими двумя, почему он здесь оказался?..
— Что же, Синь Мо), жребий брошен, число ходов определено. Но, кажется, ты нервничаешь? — в голосе первого игрока послышалась насмешка. — Еще есть время отказаться от игры и признать поражение. Я справедлив к сдавшимся и слабым.
— Разумеется, недаром ты стал богом войны. — Ответ второго, несмотря на вежливые слова, прозвучал холодно. — Однако я не вижу ни одной причины, почему должен сдаться и уступить тебе камень. То, что ты пробудился от своего тысячелетнего сна — не повод дарить такой мощный артефакт. Да и на что тебе Лунный нефрит? Вделаешь его в рукоять меча?
Говоривший презрительно усмехнулся и кивнул на лежащий рядом со столиком для игры меч, конец которого был криво отломан. Тот, кого назвали богом войны, подскочил, а глаза его полыхнули красным огнем.
— Ты зря насмехаешься! Игра только началась, посмотрю, как ты будешь веселиться в ее конце! Лунный нефрит вернет мне былую мощь! А вот для тебя он бесполезен: ваша с ним сила противоположна, так зачем ты его так жаждешь?
— Именно поэтому, — никак не отреагировав на эту вспышку гнева, пояснил Синь Мо. — Потому, что наши силы противоположны, он мне и нужен. Ты ведь должен понимать, как никто, что в уничтожении врага, кого-то, чуждого тебе, кроется истинное наслаждение! Я гедонист, только и всего.
— Тебе нужен Лунный нефрит только чтобы… уничтожить его?! — Его собеседник задохнулся от возмущения.
— Не трать силу на крики, — поморщился мужчина. — Ты настолько ослаб за время сна, что твое истинное имя, дорогой мой Чжань Шэнь, наверное, помню теперь только я. Мог бы быть и повежливее со старым братом!
— Старым братом! — фыркнул тот. — Как я могу называть хитрого и беспринципного демона братом?!
Вдруг внимание обоих ссорящихся было отвлечено тихим звуком, как будто кто-то пытался вздохнуть, но у него не выходило. Бог Войны резко обернулся, а его полный красной ярости взгляд прожег тонкую занавеску.
— Кто смеет подслушивать?! — взревел он и в один прыжок оказался у входа в комнату.
Демон даже не повернул головы, лишь сложил пальцы в мудру, стремительно выпуская тонкий острый кинжал, сотканный из его духовной силы и теней. Клинок бесшумно вонзился в занавеску ровно в том месте, где за секунду до этого находился Юй Шань. Но дух мастера даоса оказался быстрее и выдернул сознание мужчины из видения и возвратил в свое тело. В распоряжении высших сущностей остался лишь исчезающий след ауры нарушителя.
Юй Шань открыл глаза. Он по-прежнему находился в даосском храме, в одиночестве, однако дыхание его сбилось, а сердце, стиснутое ужасом, никак не могло успокоиться. Что за загадочное видение испытал он только что? Кто эти игроки? И почему они собрались разыгрывать Лунный нефрит, святыню его школы, порученную ему учителем?!.
Возможно ли, что это был всего лишь сон, вызванный усталостью и тревогами? Даочжань так не думал. Он был уверен, что замеченные им странности в природных явлениях свидетельствовали о нарушении равновесия в мире, и что багровое пятно внутри священного камня было с ним связано. А увидев игроков, понял, что виной тому вмешательство высших сил. Значит, игра началась сразу на всех слоях мироздания.
Юй Шань глубоко задумался. Он не знал, каких людей представляли собой костяные игровые фигурки. Должна ли измениться его цель в связи с увиденным сегодня? И сможет ли он противостоять могущественной силе этих двоих?
Одно он знал точно: равновесие мироздания надо восстановить во что бы то ни стало, цена не имела значения! Еще он осознал, что Лунный нефрит стал и приманкой, и признаком, отражающим состояние мира, втянутого в игру. Мужчина решил, что, в любом случае, следует пока придерживаться первоначального плана.
Мастер открыл глаза и помахал перед собой в воздухе метелкой, отгоняя дурные мысли и остаточные вибрации сновидения. Затем встал, привычным жестом отряхнул одежду, подхватил сумку и вышел наружу. Небо над золотистой рощей было окрашено в багровые краски заката, и они снова напомнили о поврежденном нефрите. Юй Шань плотно сжал губы.
Оказалось, что он провел в храме всю ночь и весь день. Надо было поспешить в столицу, пока ворота в Запретный город не заперли до следующего утра.
8.
Как только храм опустел, над каменным пьедесталом заклубился жемчужный туман, будто раскрывая завесу между мирами. Воздух заискрился, и в темноте проявились очертания женской фигуры с искусно уложенными и украшенными драгоценностями волосами и укутанной в струящиеся, будто сотканные из солнечного света шелковые одежды.
Она казалась одновременно и юной, и непостижимо древней: легкой стрекозой, только рожденной в колыбели миров, и черепахой, несущей на спине груз тысячелетий. Наблюдай кто-нибудь со стороны, не смог бы назвать возраст женщины, ибо у нее не было возраста. Как не было и предопределенной линии судьбы — она сама была ее Ткачихой. Богиня Юнь Хэн стерлась из людской памяти настолько, что даже статуи в ее древних храмах уже обратились в прах. Людские стремления и чаяния, империи и их войны, слава побед и горечь поражений — ничто из суетных забот этого мира не могло ее взволновать. И мало что в мире богов могло бы заставить ее вечное сердце ускориться хотя бы на миг.
На безупречном луноликом лице богини сверкнули золотым, как расплавленный металл, светом раскосые глаза, а губы тронула тонкая безразличная улыбка. Она наклонилась, и в тишине храма мелодично звякнули браслеты на ее запястьях. Кончиками пальцев женщина ухватила поднесенную даосом ветку клена, плавным жестом подобрала светлые юбки своего ханьфу и мягко опустилась на пол храма, едва касаясь земли.
Она проплыла несколько шагов вперед и замерла точно на том месте, которое только что покинул даос. Одной рукой, сложенной в сложную мудру, она провела по воздуху, словно собирая ци, оставленную после его медитации. Другой — повертела ветку с резными золотистыми листочками, поднесла ее к лицу и принюхалась, будто вдыхая не аромат, а самую суть случившегося этой ночью в храме.
— Как быстро все меняется в этом мире, вот и листья снова пожелтели. — Ее голос был и сам похож на легкий шелест. — Как быстро летит время на земле! Юэ Юй, твой ученик вступил в игру! Интересно, как он справится.
Повернувшись к выходу, женщина прищурилась, словно стараясь разглядеть давно исчезнувшего в дали человека в летящих белых одеждах. Но легкая поступь цингуна уже унесла мужчину далеко вперед, и ничто не нарушало больше покой этого безымянного храма: даже ветер не шевелил ярко-желтые макушки деревьев.
— Даочжань, ты почти столь же силен, как и твой учитель! — Она покачала головой и холодно добавила: — Но Юэ Юй видел суть вещей, а ты от них спрятался. Твой учитель познал и отпустил чувства, чтобы обрести истинное равновесие. А ты… ты заковал свое сердце в лед и решил, что это и есть гармония и так ты сможешь достичь просветления. Наивный мальчишка. Разве отказаться от того, чего не постиг — жертва? О, да, тебе предстоит нелегкий путь.
Богиня помолчала, затем отбросила ветку на пол и, как будто подводя итог своим мыслям, негромко добавила:
— Что ж, раз судьба привела тебя в этот храм и позволила увидеть начало игры моих неугомонных сыновей, — губы ее снова скривились в тонкой усмешке, — посмотрим, как тебе удастся разобраться во всем. Сумеешь ли ты проникнуть в истинную суть того, что увидел сегодня? Сможешь ли уберечь мир от разрушения и хаоса? Удастся ли тебе приручить Лунный нефрит? Будет любопытно понаблюдать.
Ее губы в последний раз тронула легкая усмешка, затем богиня сложила руки вместе и спустя миг исчезла, оставив после себя лишь сверкающее золотистой пыльцой облачко. Пыльца осела на листьях лежащей на полу ветки и погасла. Храм погрузился в привычную тьму.