Что я помню о своём путешествии? Что я могу о нём сказать?
Широты – странное место. Однообразное и… тем и жуткое. Очень часто мне казалось, что я не иду никуда вовсе. Вижу – красная ягода. Через пару десятков шагов – тоже вижу красную ягоду. И будто бы и вокруг неё всё то же самое…
Животных почти нет, лишь изредка где-то пошевелится одинокий куст, да мелькнёт что-то визуально похожее на шерсть или перо. И слышишь чаще всего лишь себя и свои мысли… Какие бы то ни было ориентиры тоже отсутствуют: нет холмов, столбов. Не прерывается пространство ни на ямы, ни на обрывы.
Есть только трава и небо. Небо вообще единственное, что в Широтах заметно меняется (темнеет), единственное, что создаёт хоть какое-то ощущение времени и, соответственно, не даёт сойти с ума слишком быстро.
Сначала ты считаешь дни, прикидываешь количество оставшейся воды и еды. Потом заканчивается взятая с собой вода. Потом еда. А потом и сам вопрос о количестве у тебя этих вещей теряет всякий смысл. Просто потому, что всё, что ты после находишь, преимущественно ягоды, травы, ты сразу съедаешь, но этого, конечно, не хватает для того, чтобы наесться и взять с собой хоть что-то про запас. Так весь твой путь буквально превращается в бесконечный и почти что бесплодный поиск пищи: всех полученных с добытого сил хватает лишь на то, чтобы его продолжать…
Поначалу ты, конечно, пытаешься выловить взглядом в процессе этого собачку или куропатку (порой даже всецело этим занимаешься), высмотреть либо их самих, либо их норы… либо их трупы. Больше везёт с последним, правда, зачастую с этих находок мало что имеется: большинство встречающихся тел либо сильно гнилые, либо трухлявые (в Широтах процесс разложения идёт весьма быстро). Чаще всего натыкаешься на просто кости: видимо, потому что в бурой траве они выделяются сильнее… всего остального.
Но зачастую эти высматривания не приводят и к этому. Со временем на них перестаёт хватать сил – как моральных, так и физических. И в конечном счёте ничего не остаётся, кроме как идти и просто искать ягоды, травы, разрывать корни, чтобы достать себе немного воды, и снова идти…
В какой-то момент ты перестаёшь считать дни…
Всё твоё самоощущение становится таким же ужасающе однообразным, как и сами Широты: ты хочешь есть, ты хочешь пить, и хочешь этого постоянно, причём никак не доходя в этой нужде до крайней точки. И… потом ты настолько теряешься, что перестаёшь вообще понимать и различать, что вокруг тебя происходит… на самом деле.
Но об этом позже.
Я удивлён, что вообще выжил. Мне сильно повезло: меня буквально еле вытащили, я остановился в одном шаге от полного и бесповоротного самозабвения и, соответственно, смерти…
Но думаю, что пора поговорить и о моих спасителях.
Я очнулся и увидел – лицо моего дорогого друга… и силуэт в кепке чуть подальше. Впрочем, я весьма быстро понял, что передо мной не друг, а очень похожая на неё девушка – белые волосы, кожа, но… только глаза другие. Один серый, а другой… за повязкой, зеленоватой повязкой… почувствовал, что лежу на чем-то удивительно мягком…
– Думаю… – сказал силуэт, но тут же замолчал: обернулась девушка и, видимо, как-то строго на него посмотрела…
Потом силуэт ушёл, а я снова заснул.
Мне долго не моглось… думать.
Всё в тот период я воспринимал как-то непривычно для себя просто. Очнулся в каком-то непонятном, слишком замкнутом и тёмном, явно высоко находящемся месте в окружении предметов, о большинстве из которых я раньше только читал (нормальных стульев, мягкой кровати и т.д.)? Ну, очнулся и хорошо, всё остальное подождёт или… ещё чего. Меня с какими-то неочевидными целями выхаживают как-то странно выглядящие люди, которые к тому же почему-то разговаривают со мной на понятном мне, государственном языке (а я вроде шёл в противоположную от Государства сторону)? Ну, ухаживают, не убивают же, уже хорошо.
Тогда к моим спасителям я испытывал тоже весьма несложные чувства: девушка мне нравилась, силуэт в кепке (как стало ясно по голосу, парень) – нет. Мотивированы эти, даже не чувства, скорее ощущения, тоже были весьма примитивными причинами. Девушка с повязкой каждый вечер приносила мне еду и воду, выносила горшок, весьма ласковым голосом справлялась о моём самочувствии (на что я преимущественно лишь мычал), стригла меня и была к тому же в целом миловидной и… да, похожей. Было в ней… что-то.
Паренёк же… вёл себя как-то непонятно. Каждый раз, когда приходил, становился у стола, что был напротив кровати, скрещивал руки на груди и просто смотрел на меня. Внимательно и как-то нетерпеливо, так, будто я был ему что-то срочно должен. Раздражало ещё и то, что он скрывал от меня своё лицо: ходил в своего рода шарфике (как позже выяснилось, из кожи), за которым ничего, кроме глаз не было видно. Впрочем, и их одних мне тогда хватило, чтобы счесть его почему-то похожим на Имярека…
Порой он ещё что-то спрашивал у девушки, в основном о том, как «успехи». Какие «успехи»? Девушка в основном отвечала, что я ещё не готов. К чему? Вся эта сумятица и загадки меня раздражали ещё больше, но, конечно, скорее как какой-то неприятный звук, нежели что-то над чем долго и бестолку ломаешь голову. Всегда, как только источник этого «звука» (паренёк то есть) уходил, раздражение проходило. Благо, что он захаживал ко мне нечасто.
Но время шло, сознание моё всё крепло. Я хорошо помню момент, когда окончательно пришёл в норму. Был день, сквозь зеленоватый, прикрывавший оконный проём холст (влажниковый, к моему последующему удивлению) еле шёл свет, я лежал на мягкой кровати под каким-то потрёпанным, старым, даже кое-где порванным, но чистым, очень… тактильно приятным (я был совершенно голым) куском белой ткани. Только что поел. И вдруг подумал, что мне… «Хорошо». Я осознал, что прекрасно себя чувствую и… всё. Так я окончательно и пришёл в себя.
Честно скажу, что мне поначалу не хотелось прямо говорить или показывать, что со мной уже всё в порядке. Мне хотелось задержаться в этом блаженном безразличии ко всему на подольше, ведь я прекрасно понимал: дальше придётся много чего решать, много о чём говорить, много чего делать…
Весь тот день я просомневался. А под вечер пришла девушка и… в конечном счёте совесть мне не позволила – я попросил её, весьма робко, смущаясь наконец-то своей еле прикрытой наготы, позвать кепку на беседу.
Впредь я и буду его так называть: кепкой, потому что он этим «народным прозвищем» мне и представился. Прозвищем он представил мне и девушку: назвал её повязкой… А я дальше буду звать её благодетельницей.
Пойду по порядку.
Кепка пришёл быстро и разговор тоже начал без лишних церемоний: сразу попросил меня кратко и честно рассказать о себе, мол, кто такой, откуда, что здесь забыл. Он явно тогда стремился ко всему и сразу: с одной стороны, закончить эти выяснения побыстрее, с другой стороны, уяснить в этом «побыстрее» для себя... что-то, предположу даже, что вероятность того, что я государственный шпион.
Для таких подозрений у него были достаточно веские причины: одежда моя, хоть и довольно плохо сохранившаяся, всё ещё выглядела как государственная, в моей чудом нигде не потерявшейся тетради были слишком белые для Глубоких Широт листы (здесь, где хорошего оборудования и нормальных химикатов не найти и не сделать, такой белизны добиться невозможно). Впрочем, если он всё-таки и подозревал меня в чём-то подобном, то явно как-то несерьёзно: моему рассказу он поверил довольно просто, даже почти не задал никаких хитрых вопросов, практически сразу начал говорить о... здешней истории.
Не исключаю, однако, и того, что он просто решил не считать моё происхождение и цели чем-то важным в контексте своего дела. В конце концов его спешность тогда сразу дала мне понять, что собственно беседа со мной и не была его основной целью. Мне вообще довольно скоро стало ясно, кем я для него являюсь: инструментом достижения цели. Такая роль мне за годы житья с Имяреком, конечно, приелась, а потому больше чем в прошлые наши «встречи» кепка мне не понравился.
Но зато из беседы с ним я узнал много чего интересного.
Буду по возможности краток.
Место, в котором я оказался, несмотря на свободное использование его жителями государственного языка и в целом большого количества в нём государственных вещей, частью Государства не является. Скорее это то, что произошло из него, следствие давнего конфликта между летистами, о которых я уже писал, и марсополистами – буквально прямой их противоположностью, «любителями дикости» и... Степи.
В общем, это место – город Сталеград. Или же Сталица, но это название ещё более издевательское, чем первое. Издевательское потому, что тут когда-то давно витала надежда на… многое. Преимущественно она шла от марсополистов: здесь они, как-то совершенно случайно найдя известь, увидели возможность взять у летистов реванш за заключённый с ними по итогам гражданской войны позорный мир, и превративший их в не больше чем касту пограничников, лишивший их реальной власти в Государстве.
Заключалась эта возможность в вероятности найти здесь новые Залежи, то есть новый комплекс месторождений всех или хотя бы большинства полезных ископаемых… ну, или хотя бы железа. Ведь, как известно, именно в Залежах заключается сила Государства и летистов, именно Залежи позволили построить Столицу и всё остальное. Получи бы марсополисты нечто схожее, они смогли бы даже построить своё Государство… в теории.
Собственно, инициаторами всех экспедиций сюда были они. Удивительно вместе с тем, что летисты принимали в них самое что ни на есть активное участие: именно они взяли на себя все исследования и разработку месторождений, марсополисты же выполняли больше функцию проводников.
Зачем летистам было во всём этом участвовать? Ну, во-первых, вторые Залежи в Глубоких Широтах никому бы не повредили: это бы существенно упростило логистику, расширение Государства, проведение исследований и так далее. Во-вторых, это давало определённую степень контроля над марсополистами: если они удумают вдруг сделать что-то опасное, летисты хотя бы будут знать, где они до этого додумались.
Над мотивацией же марсополистов привлекать к этому важному проекту своих злейших врагов долго думать не приходится: у них просто не было для его осуществления «достаточного количества» собственных умственных и материальных ресурсов. В целом они и надеялись как раз на то, что эти исследования и помогут исправить хотя бы последнее обстоятельство.
И надежда поначалу лишь крепла: на радостях из местных материалов даже начали строить каменное поселение, которое и получило от летистов, организовываших и стройку, название «Сталеград» (из-за оснований полагать, что тут есть железная руда и уголь). Марсополисты же тихонько, промеж себя называли его уже «Сталицей» – на манер Столицы. Думаю, подтекст понятен.
Но в конечном счёте проект свернули. Причём как-то неясно, резко. По официальной, летисткой версии (собственно, проект и был свернут по инициативе летистов) дело было в каких-то организационных сложностях, «несоразмерности усилий и результатов» и прочем таком. При этом само наличие в Сталеграде руды летистами в открытых источниках нигде, скорее всего, не отрицалось: в ином случае не было бы всех последовавших после этого событий.
Нынешними же жителями Сталеграда являются бывшие мятежники: участники и потомки участников произошедшего в Государстве давным-давно Восстания. О нём, о его сути кепка, думая, что я и так о нём достаточно знаю, особо не распространялся, напомнил лишь, что оно было связано с рабским положением большинства входивших в Государство народов, и что оно провалилось – его участникам в итоге срочно пришлось убегать в Широты (о последнем я как раз и не знал).
С теми, кому удалось сбежать (а это весьма маленькая часть) на контакт вскоре вышли марсополисты и предложили сделку: они не выполняют свои обязанности, то есть не перебивают их тут всех на месте, а восставшие взамен отправляются в Сталеград и продолжают там поиски руды. Выбора, можно сказать, не было.
И вот, с тех событий прошло уже около двадцати государственных и, соответственно, около десяти здешних лет. Руда так и не была найдена. Вообще, отцу кепки, ключевому руководителю Восстания и главе этого поселения, факт её отсутствия тут был ясен уже давно – почти с самого начала работ. И в первый приезд марсополистов (он случился около пяти здешних лет назад) городок спасла только его хитрость и отчаянность: по его приказу из почти всего увезённого ещё из Государства металла был отлит… марсополист. Памятник. Естественно в силу отсутствия нормального оборудования кривой-косой, но, учитывая условия, всё же весьма впечатляющий, особенно на фоне нетронутых металлических городских фонарей – самого очевидного источника вторичного металла в городе. В тот раз этого, чтобы спастись, хватило. Во второй же марсополисткий приезд, случившийся в этом году ещё в I созревании, никакого даже такого чуда не произошло.
Отца кепки к тому моменту уже как целый здешний год не было в живых, его место занял его верный друг, названный дядя кепки, которого тот сам прямо считает «человеком хоть не менее опытным, но… всё же менее волевым». Как-то переломить ситуацию он не смог.
Впрочем, тут стоит сказать, что паренёк явно не питает и лишних иллюзий относительно способностей своего родителя: он же сам и отметил, что конфликта в этот раз избежать было бы невозможно в любом случае, хотя бы потому что условие марсополистами было поставлено практически невыполнимое: построить завод. Хотя бы по производству стали.
Тут, конечно, никакой обманки уже бы никак не сделалось: завода к приезду марсополистов даже формально построено не было, и вот уже как почти половину здешнего года (или же один государственный) между сталеградцами и марсополистами идёт война. По сути, одна затяжная битва. С обеих сторон безуспешная и… в целом весьма странная. Причём с самого начала.
Вообще, как таковой войны-войны не должно было произойти: марсополистов было довольно много, около пятисот человек, у них имелось огнестрельное оружие, которого и одного вполне хватило бы для того, чтобы сломить сопротивление города за считанные часы, ну или же за пару суток. Однако всё с самого начала пошло как-то… не так.
Во-первых, по приезду в здешние края они в первую очередь почему-то посетили не сам город, а одно из «месторождений», на котором ещё продолжались вестись работы по поиску руды: здешние специалисты (преимущественно выкраденные из Государства учёные) и дядя кепки ещё надеялись найти там... хоть что-то.
Это, по мнению того же кепки, конечно была уже совсем отчаянная надежда. Единственным основанием для неё был лишь тот факт, что месторождение это открыли ещё летисты, и открыли не «просто», а с видимым расчётом найти руду: уже к приезду в город мятежников тамошняя яма имела довольно внушительные размеры… которые так себя, конечно, и не оправдали.
В общем, понятно, что и в самый ответственный момент никакого смягчившего бы марсополистов результата там не случилось, и понятно почему всех находившихся у «месторождения» людей они по прибытии перебили, оставив в живых только дядю… И здесь начинается во-вторых.
Дядя был отпущен с условием, что он приведёт сюда, к яме, через два дня своё ополчение и вступит с марсополистами в бой тут. В ином случае они нападут на город и не пощадят в нём никого. Собственно, видимо, в своей классической манере, выбора они практически и не предоставили: смерть ожидала всех в любом случае, но в почему-то всё же предложенном ими варианте была хоть какая-то честь. И ополчение было собрано (экстренно были созваны мужчины со всех остальных месторождений) и… тут начинается в-третьих.
Марсополисты, завидя противника, естественно в рукопашный бой не кинулись: у них был огнестрел, всё, что им нужно было для победы – только стоять и стрелять по подходящим. Они это и делали, но… только с трёх сторон. Один их фланг выходил прямо в яму, и с него по наступающим почему-то не вели никакого огня, а даже наоборот – шли с ними в прямое, рукопашное столкновение, нарочито уравнивая силы. Сталеградцам, таким образом, даже не была предоставлена свобода в выборе направления своей же атаки – весьма ограниченное количество боеспособных людей (в городе на тот момент всего-то проживало около тысячи человек) вынудило дядю вести все бои в яме, которые… до сих пор там и идут. «Каждый день с возвратными потерями в количестве до десяти человек и с невозвратными в количестве до трёх…»
Военного разрешения всего этого конфликта, как мне сказал кепка, ждать или тем более торопить какими-то решительными наступлениями, которые могли бы спровоцировать их противников нарушить свои же правила, всегда было бессмысленно: в любом из этих вариантов победителями оказались бы не сталеградцы или марсополисты, а третья, выжидающая сторона – голбыки.
О них мне кепка, то ли беря во внимание моё состояние (я и так с трудом улавливал что к чему), то ли просто торопясь, особо не распространялся, отметил лишь пару моментов: в первую очередь то, что этот народец помог его отцу организовать Восстание, во вторую же очередь то, что сбегать вместе с ним в Широты они после были не рады. Сейчас их позиция довольно-таки понятна: голбыки стараются всех переиграть, используя свой главный козырь – летистский обеспечительный пункт или же опу.
Это поселение с колодцем, делающим возможным выращивание большого количества пищи, влажника, ухаживание за приведёнными ещё из Государства быками, позволяет им хоть и с трудом, но всё-таки обеспечивать всем необходимым обе стороны конфликта. Делают они это для одной цели: ослабления марсополистов до такой степени, чтобы у них легко можно было забрать огнестрельное оружие, с помощью которого потом можно будет разобраться и с оставшимися сталеградцами. У голбыков явно есть расчёт, что после таких успехов их с радостью примут в Государстве и примут даже несмотря на смерть «официальных посланников», действительный статус которых в Сталеграде никому не ясен: если марсополисты дезертиры, то их смерть будет даже к лучшему, если нет, то в Государстве всё равно никто не знает, что у мятежников давно нет огнестрельного оружия, всё будет выглядеть как «рабочий момент».
Марсополисты не глупы, они явно это понимают, а затеянная ими война… так или иначе их истощает. В силу этого предложение о тайных переговорах, полученное с их стороны относительно недавно, кепку не удивило. Даже больше: оно его и не чтобы обрадовало, скорее лишь насторожило, ведь марсополисты с самого своего приезда сюда не вели себя логично.
Ту же тайность всего этого дела можно было прочитать двояко. С одной стороны они действительно могли бояться, что голбыки их раскроют, с другой же стороны здесь могла иметь место и какая-то неясная хитрость, на которую будто даже и намекали поставленные марсополистами условия: подойти к их генералу мог любой человек со сталеградской стороны в любой день после получения письма о переговорах, главное чтобы он это сделал после боя и чтобы имел при себе карманные часы – один из символов власти отца кепки, очень редкую в городе вещь. Последнее настораживало особенно сильно: откуда марсополисты могли об этом узнать? От голбыков, которые вообще о том как устроен Сталеград знали мало, только это и армейское прозвище отца кепки? Не могло ли это косвенно доказывать, что переговоры это вообще результат сговора между голбыкам и марсополистами?
Вопросов было слишком много, предложение же было слишком заманчивым, чтобы так просто от него отказаться. И я, в общем, появился в городе «очень кстати» и как будто как раз для выполнения посреднической миссии: меня никто не знает, я ничего не знаю, не заинтересован ни в чьём-то проигрыше, ни в чьём-то выигрыше.
Собственно, этими констатациями кепка свою речь и закончил, предложив мне следующее: я либо ухожу из города в ближайшее время без какой бы то ни было дополнительной поддержки (может быть, только одежду выдадут), либо же выполняю эту миссию и наоборот ухожу отсюда уже с поддержкой: едой, водой и... «всем чем пожелаю», в общем.
И мне его сейчас даже довольно легко понять: ему нужно было, чтобы я пошёл, рассчитывать на мою доброту в подобной ситуации он не мог, а потому и пришлось прибегнуть к такому очевидно формальному и даже жестокому «предложению». Кепка явно думал, что мало кто захотел бы пережить то, что пережил я, вторично…
Но он меня явно плохо знал, согласился я точно не из-за «поддержки». Себе я и сейчас как-то не особо сильно интересен (в конце концов, хочу же уйти ещё дальше), а тогда меня вообще всё заинтересовывало с большим трудом: я соображал ещё весьма туго, все эти политические перепетии меня под конец совсем вымотали. По этой же причине не вижу смысла пытаться углядеть в моём тогдашнем выборе какое-то решение, взвешенность: я просто почувствовал, что хочу. Хочу помочь. Впрочем, точно не кепке...
Помню, что когда речь зашла о переговорах, я глядел на благодетельницу. Но не сказать, что с каким-то умыслом или даже просто мыслью... только глядел и весьма долго. Она же стояла в углу и явно меня смущалась: отводила... глаз, виновато наклоняла голову. Её определённо смущал мой взгляд, тут и думать нечего, однако... тогда же, может, потому что я долго не мог понять, что смущает её именно моё внимание, мне показалось и что-то ещё. Она явно, кроме того... стыдилась. Ей было чего-то стыдно... скорее всего, даже этого «предложения»…
В то же время её друг не смущался ничего. Даже будучи приглушенным шарфиком, он звучал уверенно и твёрдо, его речь была хорошо структурирована, взгляд отличался... несомненной решительностью и серьёзностью. Не ручаюсь за свои тогдашние ощущения, конечно, но всё это меня почему-то тогда сильно... насторожило и от него оттолкнуло.
В общем, тогда эти мысли, эти случайные практически замечания, что-то во мне колыхнули, и как только кепка закончил я сразу как-то резко, скоропалительно спросил у девушки: «А вы…? И он... вы ему верите? Это… действительно поможет?» – и я без стеснения кивнул на кепку. Его реакции я не приметил.
Для неё мой вопрос был неожиданностью, она вся встрепенулась, оправилась... и потупилась.
«Да, конечно, конечно, поможет… И, – и она вдруг подняла голову, улыбнулась, – я не настолько мнительна, как мой… друг, всегда жду лучшего. А если о доверии… То даже не знаю кому ещё здесь я могу доверять, разве что детям. К тому же… как бы вам не казалось, он неплохой человек», – и она, всё также улыбаясь, повернулась к кепке. Тот отвернулся и... по нему из-за шарфика сложно было сказать.
Честно говоря, я так и не понял характер их отношений. Друзья? Нечто большее? В целом, это не так и важно.
Только после её ответа я согласился помочь. Сейчас я думаю, что тогда моё ещё весьма некрепкое сознание, увидело в этой ситуации возможность... закрыть давний гештальт.