166/III/10 г.
Всё остальное случилось дня через два. Вообще, благодетельница (я слышал их разговор за дверью) уговаривала кепку подождать ещё дня два-три, однако он был неумолим, ведь «мы уже и так слишком долго ждали» и так далее. Хотя я бы, честно говоря, от форы не отказался: моё тело да и разум были ещё весьма слабы.
Тело точно: несмотря на то, что во время реабилитации моей физической формой и не пренебрегали (благодетельница заставляла меня прохаживаться вместе с ней по комнате), этого явно было недостаточно, чтобы вернуть меня в моё хотя бы прежнее состояние. Мышцы дрожали и даже поскрипывали от всякой более-менее серьёзной попытки их напрячь, отдышка и желание прилечь возникали после двух минут лёгкого бега туда-сюда.
Мир я тоже воспринимал пока не совсем чётко, будто через хоть уже и не такое грязное, но всё же ещё запылённое стекло: чтобы точно, чётко что-то понять и воспринять мне нужно было время прищуриться, приглядеться, даже если речь шла о чём-то весьма простом.
Может, потому я особо и не помню свой первый выход в город и, соответственно, то, как оказался в повозке: всё было слишком суетно и быстро, к тому же я тогда усиленно старался удержать в голове обстоятельства своей миссии и... привыкнуть к одежде.
В частности, к самодельным сандалиям, которые очень слабо держались на ногах. Всё остальное, впрочем, тоже держалось на мне еле-еле: почти вся одежда была мне велика: и какие-то дырявые штаны цвета сильно пожившего сена с верёвочкой вместо ремня (штанины, к слову, и так уже были закатаны), и серая, очевидно, бывшая когда-то давным-давно белой рубашка, доходящая мне почти до колен. Кроме того и сама одежда оставалась «одеждой» с большим трудом: повсюду были зелёные, из влажникового холста, заплатки, кое-где когда-то отвалившаяся ткань была просто пришита обратно. Только уродливая кожаная, серо-коричневая жилетка с очень заметными, торчащими швами и криво пришитыми, совершенно несуразными пуговицами (две из пяти которых отсутствовали) выглядела цельно, но, как назло, именно она и была мне мала, из-за чего в совокупности я чувствовал себя очень некомфортно. Кроме того, существенный вклад в эти неприятные ощущения вносили также висевшие у меня на шее очень близко к кадыку карманные часы и очень душный шарфик из длинной полоски бычьей кожи, скрывавший их, моё лицо и верёвочку.
В остальном дискомфорт я испытывал весьма общий: мои спутники, пятеро местных школьников и одноногий дед-возница, с которыми я добирался до ямы, выглядели не лучше меня, то есть буквально также, как и я: все были одеты в те же одного на всех размера рабочие тряпки, точно также напрочь перелатанные, и в те же местного, голбыкского производства жилетки. Только дед, ещё ветеран Восстания, сидел в потёртой, но удивительно хорошо выглядящей бардовой гимнастёрке...
До ямы, как уже писал, я добирался на повозке, одной из двух, что каждый день приезжают к ней к концу боёв, к вечеру. Первая обычно забирает раненых и привозит вылеченных (в ней обычно, кроме них, сидит ещё пара санитарок, порой туда кладут и ещё какой скарб), вторая же обычно вывозит убитых... и привозит пайки, большую часть всего остального. Я был во второй по причине того, что попросту органичнее в ней смотрелся: её пассажирами были уже означенные мной мальчики, местные школьники, которые, к слову, о моём присутствии в городе и порученной мне миссии были очень хорошо осведомлены (одного из них я и подменил, надев его одежду).
Именно они по тайной просьбе благодетельницы, единственной учительницы в городе, собственно, и притащили меня в ту комнату (в одиночку кепка, по телосложению такой же тщедушный как и я, навряд ли смог бы это сделать, даже несмотря на как сильно я за свои скитания исухдал). Им же было поручено в случае чего отвлекать от меня внимание возницы, который слыл здесь за весьма разговорчивого человека.
Мне же было приказано «не отсвечивать» и придерживать у рта шарфик, чтобы не показать кому-то случайно своё «незнакомое лицо» и не вызвать этим лишних вопросов. Ну, это я и делал.
И неожиданно практически в полной тишине. Кепка особо подчёркивал, что дед сильно любит болтать, однако довольно долго все просто молчали. И даже я, казалось, человек посторонний чувствовал в этом молчании какое-то... напряжение.
Беззвучие лишь еле прерывалось скрипом колёс, плеском удил, бьющихся о спину медленного, старого вола, и весьма скромным стуком его копыт по еле заметной просёлочной дороге...
– Ты как? – вдруг прозвучал приятный, хриплый голос старика.
Он обращался к пареньку, сидевшему с ним на козлах. Все остальные (и я в том числе) для освобождения в кузове места под пайки расположились на, как здесь говорят, «скамейках» – досках, прикреплённых к его стенкам.
– Я... нормально, – чуть склонив голову в сторону, сидя к старику как-то полубоком, тихо ответил паренёк.
– Как мать... сестра? – неловко продолжил старик.
– Переживут...
– Это да... Всё переживётся, – дальше дед затараторил. – Да и закончится. Не нужно отчаиваться, знаешь. Я помню как ещё в Государстве, когда нас, ну, ещё можно было назвать мятежниками, но когда уже было... понятно, что… всё, пели.
И он, чуть откашлявшись, протянул:
За твоим за окномНепобеждённая страна...
– Как-то так, – немного помолчав, продолжил он. – Точнее я не вспомню, однако почему-то эти строки давали нам какую-то надежду. Знаешь, что... упование... не бессмысленно. Собственно, у нас ещё есть надежда. Не отчаивайтесь, вот что хотел сказать. И мы поможем, если что, - последние фразы старик говорил очень неуверенно, как-то затихая с каждым словом.
– Да... спасибо, – сказал мальчик, так и оставшись сидеть к старику полубоком.
Дед же чуть подался вперёд, наклонился к вожжам и... больше ничего не сказал.
Весь остальной путь мы пребывали всё в той же, практически полной тишине. И тогда я впервые за долгое время призадумался и вспомнил... ту же тишину, сопровождавшую её смерть.
С неё всё началось. Однако, чем же всё действительно закончилось?..
Я помню один вид: земля, из земли – бурая, многолетняя трава, которая где-то до щиколотки, где-то – до живота. А над всем этим: небо, будто всегда синее, будто не знающее, что значит «темнеть». Да, кажется, я шёл, я полз, а небо даже не темнело. Помню: рвал зубами и руками траву, но лишь как пустой факт это помню. Вспомнить руки, развороченную землю – не могу. Я даже не знаю, спал ли я вообще тогда. Пытаясь вспомнить хоть что-то ещё – я вижу лишь один вид. Чудовищно ровный. Вечный. Земля, из земли – бурая, многолетняя трава, которая где-то до щиколотки, где-то – до живота. А над всем этим – небо, всегда синее и ясное...
По сути, только этого в конце своего пути я и добился – этой картинки. Дальше проснулся уже здесь, и... я с уверенностью могу сказать, что это – край человеческого познания, суть Широт как явления, безвременный великий процесс, но и то на самом деле лишь его... поверхность.
Дальше только смерть, всё остальное – только после смерти. Я чувствую это, чувствую, что лишь умерев смогу достигнуть того, чего, по сути, и хотел достигнуть с самого начала: абсолютного понимания.
Однако, что же тогда есть победа над Широтами? Это достижение как раз их абсолютного понимания с условием сохранения разума и сознания, то есть, иначе говоря, превращение буквально в бога. Впрочем, в прошлом такого контекста своим устремлениям я не придавал: мне просто хотелось, чтобы пространство вокруг перестало быть таким страшным и безучастным, ведь известно: чем больше кого-то или чего-то понимаешь, тем меньше кого-то, чего-то боишься. Долгое время, как уже писал, я видел выход в летизме: летисты же изучают, строят...
Но после того случая с Имяреком я разочаровался в их методах, потому что понял: их знание относительно. Их исследования не дают и, скорее всего, никогда не дадут именно того понимания, которого я хотел: прямого, всецелого, ощущаемого как... своё тело. Абсолютного, в общем.
И в этом своём устремлении я был весьма наивен, а потому и избранные методы не отличались, как уже понятно, большой разумностью.
Мне с себя смешно: я хотел буквально, просто побродив по Широтам, вывести какую-то фразу, которая бы сразу всё объяснила! Даже взял тетрадку с белыми листами, вот эту, в которой сейчас и пишу эту историю. Специально украл её с этой целью у Имярека, хоть он и видимо дорожил ей: привёз ещё из Государства, но почему-то не пользовался...
Но не суть.
Методы действительно были неразумными, однако нельзя сказать, что в корне неверными, я всё-таки добился результата - вида, который сделал многое для меня... понятным.
Мне стало ясно, что понять Широты абсолютно умом, словом невозможно: путь к этому лежит лишь через отказ от себя, деградацию по сути, крайняя точка которой – смерть. Это обстоятельство делает победу над ними практически невозможной, а абсолютное понимание бессмысленным... Страх вечным, а отчуждение непреодолимым.
Фактически непреодолимой же делается и наша бесприютность, фактически несокрушимой делается наша свобода... В конце концов, всякая наша нить, всякая наша даже цепь по итогу оказывается лишь весьма хлипкой, хрупкой условностью, которая вне таких же хлипких и хрупких условностей не имеет смысла. Такой же условностью можно назвать даже время, ведь я смотрел тогда, в повозке, на Широты, и я всё также видел... безвременье: вечный процесс без конца и начала, вечное поле...
И только в повозке, только в городе, только в яме даже как-то нарочито происходила трагедия, происходила война и страдание, происходило прошлое и настоящее, происходило время... от которого на самом деле так легко убежать.
С каким-то предчувствием этих мыслей (так думать тогда мне было ещё сложновато) я и подъезжал к яме. И что я увидел?
Сначала людей. Стоящих у края, сидящих у края, вылезающих из-за края и... тащащих кого-то из-за края.
В общем, толпу людей преимущественно среднего возраста в почти той же, что и у нас и, видимо, у всех в городе одежде, с окровавленными длинными острыми штырями из бледно-зелёного, кустарно сделанного мебельного камня неподалеку от каждого.
Различия во внешнем виде от обычных горожан были действительно несущественными: вместе с кожаными жилетками ополченцы носили и своего рода мясницкие фартуки (тоже местные, тоже уродливые), полоски из бычьей кожи на предплечьях и белые повязки на левом плече, которые по пути повязяли себе и мои спутники, и я сам. На всех них были вышиты имена. Почему их никто не носит в городе я так и не узнал.
Скоро, подъезжая всё ближе, я отметил, что на самом деле толпа весьма редкая: по краю растянулось от силы человек сто-двести, но никак не пятьсот (примерно столько ополченцев к тому моменту, по словам хвостатого, должно было быть у ямы). Остальные люди, без фартуков и жилеток, лишь с повязками, как я видел, подходили потом к повозкам откуда-то из Широт, скорее всего, в силу хорошего чувства времени возвращаясь от какого-то из десятка виднеющихся вдалеке столбов – марсополистских питьевых фонтанов, которыми, скорее всего, пользовались ещё летисты.
Однако всё-таки большую часть моего внимания забрало тогда не это всё, а… яма.
Она была не сильно большой в диаметре: пройти напрямую её можно было меньше чем за пять минут, марсополисты на той стороне были вполне различимы, казались не меньше крайней фаланги безымянного пальца.
А глубина...
Примерно сто метров вниз, довольно крутой чёрный и рыхлый спуск, заканчивающийся... тупиком. На стороне марсополистов виднелись какие-то лежащие, идущие красные пятна тел (у них форма красного цвета)...
Тогда, увидев всё это, я застыл на пару мгновений из-за какого-то не совсем ясного мне чувства: то ли восторга, то ли ужаса. Это было необычное для Широт место, глубоко, куда глубже, чем любая иная летистская постройка, нарушающая их принципы. Это поражало и… пугало. Впрочем, больше пугала скорее суть, пугало то, что это было просто ямой...
Из ступора меня вывел, сильно толкнув, один из приехавших со мной мальчиков, кажется, тот, что сидел рядом со стариком, и был прав: нужно было торопиться.
План заключался в следующем.
По приезду повозок у ямы всегда всё идёт по одной схеме: сначала раздача провизии с параллельным осмотром раненых и учëтом убитых, потом вечерний смотр, прощание и погрузка. При раздаче провизии мальчики делятся на две группы: двое бегают по окрестностям и зовут всех к краю (так основное месторасположение ополченцев и называется), остальные раздают пайки.
Мне должно было присоединиться к первой группе и как-то незаметно уйти в сторонку, обойти яму и встретиться с «одним человеком» (буквально так кепка и сказал), показать ему часы, а дальше... разбираться со всем по ходу дела.
Собственно, именно с тем толкнувшим меня пареньком я и должен был первую группу составлять. Перед непосредственным выполнением своего задания её члены всегда подходят к сотнику – раньше действительно главе какой-то сотни, а сейчас, по сути, главнокомандующему всего ополчения.
Подобные странности в организации сталеградских сил (и в том числе видимое неучастие, казалось, большей части ополченцев в боях) возникли из-за одного... происшествия, которое вполне можно сочесть и за полноценное, серьёзное поражение.
Вообще, дядя кепки никогда не был военным – только чиновником. Здесь это сыграло с ним злую шутку: всё связанное с боями он организовывал неумело, и по итогу это привело… к трагедии.
В общем, после пары наступлений сравнительно малыми силами, увидев их неэффективность, он решил попробовать взять марсополистов одним решительным штурмом, поведя в яму всех своих бойцов (на тот момент около семисот человек). Ничего хорошего из этого, конечно, не вышло: случились лишь рекордные потери – безвозвратно в тот день ушло около тридцати человек, причём даже не из-за марсополистов, а из-за давки. Сам же дядя, несмотря на то, что прямо в бою он не участвовал, по итогу обезумел.
Сотник ополчение, как мне сказал кепка, тогда спас. Он понял, чего марсополисты на самом деле хотели – «веселья», и сделал всё, чтобы без больших потерь достаточно долго его обеспечивать: придумал использовать голбыкскую одежду в качестве брони, разделил ополчение на две сменяющие друг друга каждый день группы. Кроме того, он организовал традиции: придумал прощание (о котором мне ещё представиться возможность рассказать), чем значительно укрепил боевой дух... всех, на самом деле.
Учитывая все эти достижения, меня даже несколько удивило, что между сотником и кепкой не идёт, судя из того, что я видел и знаю, никакой серьёзной борьбы за власть. Мне даже кажется, будто они её осознанно избегают. Так, например, предложение о переговорах первым получил сотник, и он, хотя и мог, политически этим преимуществом никак не воспользовался, передав все права на решение этого вопроса кепке. Он же в свою очередь не скрыл от сотника и придуманного им плана: обо мне и моей миссии фактический глава ополчения прекрасно знал.
Впрочем, несмотря на их, видимо, равное положение в городе не могу не отметить одного факта: сотник явно выглядел гораздо более внушительнее и... уважаемее, чем кепка. Достаточно сказать, что здешняя одежда сидела на нём... хорошо, то есть была прям в самый раз. Будь она почище да поновее, может быть я бы даже назвал его «солидным». Из-за своих габаритов он выделялся среди всех и без своей бардовой фуражки с почему-то оторванным козырьком и как-то автоматически вызывал доверие – неудивительно, что по итогу именно его и стало слушать ополчение.
– А, вот и вы, – сказал он, как только мы подошли, отвлёкшись от разговора с одним из ополченцев: весьма маленьким и сухим немолодым человеком, выглядевшим из-за одетой на него «куртки» (совсем уже несуразной вещи: влажниковой рубашки с нашитыми на неё лоскутами должной уже по хорошему отжить своё ткани), жилетки и фартука как-то особо несуразно громоздким.
Он очевидно сегодня был в яме: лицо, волосы и одежда были вымазаны в грязи, причём как-то особенно усердно: двое других, стоявших рядом с ним ополченца, тоже, если судить по экипировке (жилетках и фартуках, рубашки были по здешним меркам нормальные) бывшие сегодня в яме, выглядели чуть почище. Кроме того, в отличие от них, «громоздкий» был ранен: правой рукой он придерживал левое предплечье с рассечённой вдоль полоской бычьей кожи. По краям разреза виднелась запёкшаяся кровь, пару капель её были и на его лице.
Впрочем, какого-то отвращения или же явного страдания лицо мужчины не выражало. Оно было спокойным, и я бы даже сказал глубоко привычным, находящимся на грани выражения уже какого-то совершенного безразличия. Такое же лицо было и у его товарищей и... у большей части ополчения.
Судя из того, что я видел, вообще могу сказать, что все его члены всё делали будто на грани безразличия: говорили, улыбались, печалились все как-то натужно, не до конца, будто уже, на самом деле, и не видя в каких бы то ни было эмоциях никакого смысла. Кроме того, я слышал: «О, сегодня мясо привезли. – Вчера просил нечто эротическое мне написать… – Расщедрились. – Не рановато? – Прислали бы уже всю книгу… – Ну, мясо – мясу, земля – земле» и так далее, слышал много подобных… сухих и безынициативных, порой будто ни к кому и необращённых, даже произнесенных словно похожими голосами реплик…
Из-за всего этого казалось, что и сама бойня для ополченцев будто бы потеряла свою первопричину: создавалось ощущение, что сейчас все воевали, чтобы просто воевать, работали, чтобы просто работать…
– В общем, иди пока полечись, – сказал «громоздкому» сотник, хлопнув того по плечу. – За информацию спасибо, кстати. Ты не первый, кто говорит, что эти, как вы их зовёте, «куртки» дают какую-то ещё защиту, так что я спрошу у руководства города возможно ли всех ими снарядить и... потом посмотрим. Передашь ему моё сообщение, кстати, ты, – резко развернувшись и показав на меня пальцем, сказал сотник.
Я испугался такой внезапной смены вектора беседы и отшатнулся.
– Хе-хе, – усмехнулся он и после снова обратился к мужичку. – Иди. А вы двое... отведите, – сказал он двум другим ополченцам, махнув рукой в сторону уже занимавшихся кем-то санитарок, и снова повернулся к нам.
Сотник вёл себя для здешней обстановки... весьма необычно. В его речи, в его лице и движениях совершенно не было никакой апатии. Наоборот, все его действия и слова были удивительно полнокровными и полными какой-то странной решительности и даже оптимизма. Как минимум нам обстоятельства нашего задания он объяснял весьма бодро и даже как бы полушутя, с прекрасным пониманием того, что инструктаж этот является лишь «дисциплинарным излишком» (за столько времени все мальчики всё уже успели очень хорошо выучить), впрочем, видимо почему-то ему приятным...
Смею даже допустить, что дело в редкой здесь для него возможности решить что-то малозначительное и несущественное, не касающееся вопросов жизни и смерти его подчинённых: единственное, что он должен был сделать в отношении нас, так это раздать свистки и определить, кто куда пойдёт ими активно пользоваться, соответственно, кто в район первого-пятого фонтанов, кто в район шестого-десятого. Как и говорил кепка, меня отправили в район первого-пятого (оттуда было легче пересечь фронт) и кроме того... дали ещё одно задание.
Причём дали мне его внезапно, меня о нём никто не предупреждал. Настроение сотника вдруг, когда инструктаж уже подходил к концу, резко изменилось: он замолчал, остановившись буквально на полуслове, и на пару секунд застыл, отчего-то ещё и сильно поменявшись в лице: со светлого и улыбчивого оно вдруг сменилось на мрачное, задумчивое...
После он с тем же видом отвернулся от нас к яме и простоял так с минуту. Вся эта ситуация уже и так меня достаточно озадачила, но ещё больше я озадачился, когда он заговорил.
– Да... Точно, – почти прошептал он и всё с тем же серьёзным лицом повернулся ко мне. – И ещё ты отнесёшь сегодня паёк главнокомандующему. Тебе по пути, его пропустить сложно, он на камне в той же стороне стоит, а мне... уже нечего у него делать. Кроме того, вы, кстати, оба, – он посмотрел и на моего согруппника, – не забудьте передать в город о «куртках», благо слышали разговор. Идите, – и он всё также хмуро отвернулся к яме.
Растерялся я только в самом начале. Паёк (который, кстати, как и все, был именным) мне принёс согруппник, а дальше самого главнокомандующего оказалось найти действительно просто. Он был виден издалека: действительно стоял на одном из, видимо, вырытых во время раскопок камне, в отдалении от всех, очень близко к месту, с которого я должен был перейти на марсополисткую сторону ямы. Таким образом, мне стало даже удобнее, а потому о своей основной миссии я уже и не переживал, направляясь к дяде с, на самом деле, весьма большим личным интересом (к тому моменту, моё сознание уже достаточно для того окрепло). В частности, из-за сотника, которого одна мысль об этом человеке так сбила с толку. Неужели с ним после того поражения случилось что-то действительно страшное? И... действительно случилось.
Главнокомандующий оказался реально стариком, причём в самом плохом смысле этого слова. Он был напрочь седым, с грязными, уже слипающимися в косы длинными волосами, в порыжевшем, старом, замшело чёрном пальто. Его скрюченная долговязая фигура (из-за роста кажущаяся особо ветхой) была вся повёрнута в сторону марсополистов, а его глаза, его лицо... такой болезненной сосредоточенности я никогда в своей жизни не видел. Он смотрел на них очень пристально, настолько, что казалось, что он уже ничего толком и не видит; не грыз от задумчивости ногти, а уже буквально жевал пальцы, еле слышно бессвязно бормотал… И, к сожалению, я как никто иной понимал суть его взгляда.
Он... стремился понять. Как-то тупо уже, автоматически, животно и зло стремился... понять. Разрешить задачу, усмотреть ответ, который бы мигом всё исправил, всё решил. Я испугался даже не его тогда, а, скорее этой своей догадки, мысли: «Может, когда-то я также на них смотрел, на Широты, также тупо, но просто смог остановиться? А он, этот старик, уже просто не смог... не выдержал... вины... или чего-то ещё...»
Мне стало страшно. Я как-то небрежно оставил паёк на камне и уже было начал уходить, однако...
– Эй, – вдруг кликнул старик.
И я остановился. Обернулся. Он смотрел на меня. Но скорее так: его глаза смотрели на меня, морщинистое лицо будто и не изменилось никак. И глаза смотрели как-то... хитро, заговорщически. А потом перестали.
– Как бы решить задачку... – снова начал бормотать главнокомандующий.
Я же, совсем не зная, что и думать, наконец оттуда ушёл.