Я заснул тогда на скамейке. Присел и как-то незаметно для себя... отключился. Не скажу, отчего потом проснулся. Может, и просто, как это бывает чаще всего, проснулся.
На скамейке я тогда уже лежал (хотя и засыпал точно сидя) будучи укрытым в влажниковый холст. Рядом же со мной сидела благодетельница, как-то задумчиво и виновато смотря в землю. На то, что я проснулся, она внимания не обратила, я же в свою очередь её внимания на себя обращать не спешил: рассматривал её... Откровенно говоря, любовался.
Не хочу, впрочем, понять себя неправильно. Тут не было никакого такого подтекста: я любовался так, как дети порой любуются своей матерью. Она была действительно... похожа. Похожа на моего дорогого друга.
Бледная кожа, белые волосы, стройная миниатюрность всего (даже как-то болезненно стройная), красивые черты лица. Только глаз, тот один, что не был скрыт за этой ужасной повязкой, серый, а не голубой, и усталость, усталость во всём: в одежде, своим видом мало отличающейся от здешних обычных обносков (только огромные штаны, впрочем, как и у всех женщин здесь, были превращены в юбку – обе штанины были расшиты и сшиты вместе), в худых и сухих руках, лёгкой серости под глазами.
Мне в моём друге, к сожалению, это не было незнакомо, просто здесь всё ощущалось как-то для меня... ещё болезненнее: то ли из-за её калечности, то ли из-за одежды, то ли из-за серого глаза, ведь я всё-таки помнил их голубыми, а тут... они будто потухли и выцвели.
Она сама заметила, что я проснулся.
– О, прошу прощения, вы тут... И я...
– Да ничего, – поспешил успокоить её я и, немного нарочито кряхтя, несколько смущаясь и боясь, что она всё заметила (хоть и было в целом понятно, что навряд ли), поднялся. – Это мне следовало бы попросить прощения, ведь я... здесь, а не у «себя».
– Нет-нет, беспокоится не о чем, - улыбнулась она. – Мне даже приятно, что вы решили посмотреть что тут у нас да как. А об этой странной конспирации... Ну, думаю, можно уже и забыть. Вы же сделали своё дело... – тут она осеклась, потупилась и виновато от меня отвернулась. Помолчала.
– А, я... Я и правда хочу извиниться, – начала она, снова повернувшись ко мне. – Было неправильно вообще вам всё это предлагать... так. Бесчеловечно.
– Вы о чём?
– А? Как же? – удивилась она. – Об этом страшном ультиматуме... Мол, если не поможете, отправим вас без ничего, снова в эти ужасные дали...
– Точно...
Мы снова помолчали. Оба явно были смущены.
– Переживать не о чем, бросьте, – сказал я ей чуть погодя как можно более беззаботным и весёлым тоном. – Тут... Всё понятно. Тем более, как видите, я уже и забыл.
– Да... да... забыли, – ещё более засмущалась она и опять отвернулась.
– Но всё же, извините, – сказала она, чуть помолчав, и почти шёпотом добавила. – Он, на самом деле, хороший человек.
– Ваш друг? – не скрою, с лёгким смешком, сказал я.
– Да... – совсем уже шёпотом, совершенно беззлобным и каким-то... слабым, ответила она.
Не стоит и говорить как мне стало стыдно.
– Извините...
Мы помолчали.
– Но раз уж тут уже всё улажено, – вдруг совсем весело, как бы уже и забыв мою грубость и то «предложение», начала она, – почему бы нам и о чём-то другом не поболтать? А то в моём присутствии вы всё чаще мычали или молчали, а вы же такой редкий и интересный человек. Ну, как выяснилось.
– Бросьте, тут всё... глупость больше, чем что-то стоящее.
– Да ну вас, – как-то небрежно махнула она рукой, но тут же, всё поняв, поспешила исправиться. – А, ну... Ладно. Но если не хотите об этом, то мне было бы всё-таки интересно хотя бы услышать ваши мысли о нашем... месте жительства.
– Но, тут думаю...
– Мне не понравится? – с какой-то неожиданной дерзостью и даже злобой (впрочем, явно несерьёзной) выпалила девушка.
– Допустим...
– Ха, не думайте, что можете обидеть сталеградца. Они уже и так со всех сторон обижены, сами же видели, – пошутила она, немного грустно усмехнувшись.
Такая резкая перемена в её настроении не показалась мне тогда странной. Точнее, я просто не захотел считать её чем-то странным: мне значительно больше нравилось видеть благодетельницу... такой, поэтому лишними вопросами я и не задался и просто подхватил её игру.
– Ну да. Хорошо.
И я рассказал ей всё, что описал выше.
– Хм. Так вот как всё, что я делала, выглядит со стороны... – с какой-то наигранной задумчивостью сказала она.
– Вы?
– Да-да, я же учительница здесь, рисунки все детские, надписи тоже детские. И, знаете, придираться к тому, что нарисовано одно и то же странно: вы лучше меня должны знать, что в нашем мире... мало чего.
– Ну, да... Однако зачем так... делать? Вы их прям заставляли всё это рисовать и писать?
– Не совсем. Но... Впрочем, почему нет? Попробуете меня понять?
– Э? В смысле? Это... обычно вызывает какие-то сложности?
– Своего рода. Многие здесь считают меня чудачкой, даже... он, – она осеклась, снова чуть погрустнела, однако ненадолго, продолжила она уже также весело и игриво. – Но из-за этого и любят то же все. Так попробуйте?
– Ха-ха, давайте. С чего начнём?
– С того, что мы с вами определённо по разному смотрим на вещи. Например, наш Всадник. Он же для вас есть «воплощение злого рока», верно?
– Ну, допустим.
– А для меня... Ну, наш Всадник есть очень хитрая штука и не только со всем известной стороны, скажем, исторической, но и с художественной. Приглядитесь-ка к его руке, той что вытянута. Что видите?
Я пригляделся. И действительно заметил то, чего раньше, в синеве, не увидел и не мог увидеть: в руке Всадник держал какой-то круг со стрелками, должный быть похожим на...
– Карманные часы?..
– Именно-именно! А вы глазастый! – в каком-то неожиданном восторге выпалила она. – Думаю, теперь всё встало на свои места, так?
– Всё же поясните.
– С удовольствием, – как бы даже и мысленно облизнувшись, сказала благодетельница, и дальше продолжила совсем не так, как можно было бы ожидать от учителя: говорила она скорее как восторженный какой-то своей умной догадкой ученик, что меня... умилило.
– Вы как никто иной должны знать, что такие часы у нас в городе большая редкость, настолько большая, что среди горожан они считаются больше не каким-то конкретным предметом какого-то конкретного человека, а символом, символом того самого конкретного человека – нашего главы. Через них он явно замаскировал себя и... своих наследников, может. Но кроме этого он обозначил ещё и свою (и, может, их) миссию, ведь часы смотрят...
– На нарисованный циферблат.
– Да, на место, где явно должны были быть установлены часы... когда-нибудь. Тут уже всё складывается само собой. Этот калечный конь – наш город, то что он топчет – собачка, известный символ Широт и, может, марсополистов...
– Собачка?
– Не уверены?
– А вы уверены?
– Пфф... – фыркнула она, как бы не сомневаясь, но тут же и сказала. – Нет. Хи-хи. Но эту вольность, думаю, можно простить. Если там даже что-то другое, флаг например, как многие говорят, основной смысл это меняет не то, чтобы сильно. В любом случае, через эту статую глава явно хотел сказать всем нам: «Не бойтесь, я принесу вам время».
Я не ответил сразу, я… увидя весь этот её восторг, кое о чём задумался, и спросил:
– Вы… Вы считаете вашего главу великим человеком?
Она не ожидала от меня такого вопроса, она… удивилась ему, но удивление её было явно неприятным: девушка нахмурилась, отвела глаза... Не ответила.
– Что-то... не так?– встревоженно спросил я: такой реакции от неё я не ожидал.
– Нет, – поспешила она ответить. – Это… просто сложная тема.
Тогда я попытался придать своему вопросу чуть более светлый тон:
– Ну… так расскажите мне о нём так, как рассказываете о нём детям.
И… благодетельница будто оцепенела на мгновение, лицо будто потеряло выражение, а затем… она отмерла и пробубнила:
– О нём я не рассказываю им то, что на самом деле думаю.
Мы помолчали. Стало… как-то очень тяжело, неожиданно тяжело, и благодетельница, явно сама это почувствовав, заговорила:
– А, не обращайте внимание… - она снова сделала паузу, отвернулась и почти прошептала. - Я… я считаю его жестоким. Очень жестоким. Наших… соседей… мне легко понять…
Больше спрашивать её об этом я не хотел, уже было собирался сменить тему, пошутить, но она вдруг, всё ещё не смотря мне в глаза, чего-то будто стесняясь, продолжила.
– Но это не отменяет того, что я ему благодарна…
– Благодарны? – не смог сдержать удивления я.
– Да, да, благодарна, – как-то… совсем смиренно и тихо подтвердила девушка. - Я… понимаю, что без голбыков мы бы навряд ли долго продержались. А они же… точно бы когда-нибудь отсюда сбежали – находится от Реки так далеко им неприятно… и не только по… очевидным причинам.
Говорила она об этом с трудом, запинаясь: то ли стыдилась, то ли… осторожничала, мне было сложно понять. После она рассматривала некоторое время дорожку сада, молчала… Тяжело вздохнула…
– Они бы точно ушли от нас сразу… после смерти главы, – начала девушка, всё ещё на меня не смотря. – Ещё в Государстве он стал их вождём – женился на источнике, хранительнице голбыкской Тайны. О ней… долго рассказывать, поэтому скажу лишь, что… эта Тайна для голбыков очень важна. В общем, понятно, что из-за того, что он был их вождём они и пошли за ним сюда, ведь… только вождь имеет право переносить племенное стойбище. После его смерти это право перешло бы старейшинам, совету бывших вождей, и что бы тогда здесь держало голбыков? Глава… всё это понимал и пошёл на хитрость. Злую, жестокую… – она снова помолчала… – Мать моего друга была хранительницей Тайны. Какое-то время по прибытии сюда она жила, как и положено, вместе со своим племенем, в опу. Но потом… она сбежала, сбежала в наш город: в племени тогда всем стала очевидна её беременность, которой… не должно было произойти: перед женитьбой всякий вождь обязан себя оскопить. Не знаю, соврал ли как глава или чего ещё, но факт есть факт: она была беременна… Представители голбыков, приехав тогда в город, лишь осознали, что оказались в ловушке: мать моего друга отказалась уходить добровольно, трогать источник могут лишь старейшины и вождь, племенное стойбище первые покидать не имеют права… Так глава… связал голбыков их же традициями, воспользовался их самой большой уязвимостью… За счёт этого и стоит наш город до сих пор…
Последние слова она сказала как-то совсем отвлечённо, так, будто говорила их и не мне вовсе… Честно скажу, что у меня возникло тогда много вопросов, но… больше расспрашивать благодетельницу я не решился. Я видел: этот рассказ дался ей очень морально тяжело, заставлять её сказать больше я не мог, а потому мы просто некоторое время помолчали.
– В общем, – начала она уже увереннее, снова повернувшись ко мне, – глава был… жестоким человеком. Однако как уже говорила, не могу сказать, что я ему не благодарна. Это… странно. Это очень странно. Но факт есть факт: город стоял и стоит до сих пор как раз благодаря его хитрости. Вся его… жестокость приносила и приносит нам время. Как тут не быть благодарной? – и она мне улыбнулась.
Я обрадовался её улыбке, обрадовался тому, что эта часть нашей беседы закончилась, и… тут меня осенила догадка: я вспомнил лозунг, который кричали ополченцы на прощании, свои размышления, я…
– А что вы тут имеете ввиду под временем?
– М-м?
– Ну, просто лозунг ваших ополченцев... Там явно под временем подразумевается нечто большее, чем просто отсрочка от приезда марсополистов или... ещё чего. Та же строчка «Время здесь» звучит... довольно странно, вы так не думаете?
И тут… она хитро улыбнулась мне, прищурилась. Тогда я и понял: благодетельница этот лозунг и придумала. И она была явно рада, что он вызвал у меня вопросы, рада почти как охотник, в ловушку которого всё-таки кто-то попался, рада как... учитель, хитрая выдумка которого всё-таки вызвала у учеников интерес и мысли.
– Думаю, сначала, – ответила она мне, всё также хитро прищуриваясь, – вам лучше самим ответить на этот вопрос. А я потом всё скажу.
– Хм... Ладно, – несколько сомневаясь в том, стоит ли оно того, всё-таки окончательно попался я в её ловушку и начал. – Мне кажется, что мы думаем с вами... об одном и том же. Мне кажется, что и вы знаете, где мы живём, что мы живём... в безвременье, что нас окружает безвременье. Вокруг нас пространство, которое не знает ни конца, ни начала, ни физического, ни исторического, ни... какого бы то ни было ещё. Всё здесь, если не вдаваться в частности, вечно. Вечно и стабильно.
В таких условиях время можно назвать лишь социальной вещью, лишь человеческой вещью. Можно даже сказать, что сама возможность иметь настоящее, прошлое, сама возможность думать о будущем – привилегия человека, привилегия его общества...
Впрочем, привилегия ли? Я кое-чего в ваших словах и желаниях не могу понять. Или же принять... В общем, я вот что хочу сказать: говорить, что ты хочешь время, если понимать его как вы и... я, значит довольно прямо признавать, что ты хочешь знать, что такое смерть. А кто в здравом уме хочет знать, что такое смерть? В конечном счёте соглашаться на это знание – признавать правильной несправедливость. Признавать правильным то, что человек должен страдать, страдать от потерь, которые случились, которые точно будут... Страдать от знания того, что это было или же будет. Страдать от времени.
Не лучше ли отказаться в таком случае от этого так насильно всученного нам знания? И не пытаться с этим знанием бороться... например, памятниками или даже войнами? Просто признать реальность и... кхм-кхм, - неловко откашлялся я, несильно желая делиться своей альтернативой (действительной уверенности в ней у меня уже не было), и продолжил чуть о другом. - Вы знаете, я был летистом. Я думал, что вот ответ: строй памятники и себя - сделай памятником и останешься в безвременье хоть каким-то свидетельством того, что твоё прошлое было и что оно... существенно. Однако вера моя оказалась безосновательной. Памятник – всего лишь, по сути, камень или... кусок железа, который если и несёт в себе значение, то... довольно хрупкое и такое же невечное, как и всё остальное. Он лишь красивая обманка, обещание, которое... Ну...
– Да... Не исполнится.
Она поняла меня. Она понимала меня очень хорошо: вся снова стала какой-то... уставшей. Было больно, и я мысль свою не стал продолжать, закончив всё лишь слабыми, тихими вопросами:
– Тогда зачем же нести такое... время? Зачем... время?
Было неловко. И опять чего-то стыдно. Мы помолчали. И продолжила разговор она, и не как учитель, не как ученик, а как... друг. Как-то искренне, как-то... Не скажу даже как.
– Вы всё правильно поняли. Практически правильно... Однако всё-таки мы с вами по разному смотрим на вещи... Почему вы думаете, что желание иметь время, значит желание знать смерть? Почему не... жизнь?
Я несколько опешил: об этом в таком ключе я правда никогда не думал. Она же продолжила.
– Вы лучше меня должны знать, что такое безвременье. Вы его чувствовали на себе, я же... можно сказать, что лишь видела. Но того, что я видела было достаточно для того, чтобы додуматься до одной вещи, до того, что безвременье – это... бессилие. Что оно несёт в себе бессилие, которое для меня... страшнее смерти. Может потому, что оно есть смерть преждевременная? Смерть прижизненная? – она помолчала, продолжила. – И если так, то время – это жизнь. Возможность знать прошлое, настоящее, думать о будущем даёт нам возможность почувствовать наше существование, действовать и знать вообще, что такое... жизнь, понимать, что она есть в окружившем нас... всём. Разве можно не хотеть знать, что такое жизнь?
Тут она снова замолчала, о чём-то снова задумалась, и, немножко отодвинувшись, продолжила:
– Посмотрите сюда, – она показала на какую-то выцарапанную на спинке скамейки надпись. Там был стих:
вечнаянастоящая любовья твоя.
– Видите? Выцарапали тут две девочки, умненькие такие, милые, подружки. И скажите мне, это ложь? Лгут ли они себе? Лгут ли они друг другу?
Я снова засмущался.
– Это... сложно сказать.
– Они лгут, – твёрдо, по-учительски, как самый что ни на есть непреложный факт, и так грустно утвердила она. – Совсем безбожно и бессовестно и... совершенно невинно – лгут. Явно лгут себе будущим, это точно. Но что им теперь? Не писать? Или же не жить, если всё вокруг точно такая же потенциальная ложь, красивая обманка, обещание... которое не исполнится? Или если даже сама жизнь есть такое обещание?
Я не знал, что ей ответить и... несколько стыдливо отвернулся. Она не стала настаивать на ответе и просто продолжила.
– Собственно, это-то вы и должны были во мне понять. Мне никогда не важно исполнится ли данное мне обещание, перестанет ли быть правдой нацарапанное признание - мне важно то, что эти обещания и признания вообще были, что они остались в моей памяти, на скамейке, на заборе самой что ни на есть... правдой. Ведь это и есть дело человека: выхватывать из безвременья свидетельства своей жизни, оставлять здесь... прошлое. Оставлять здесь свидетельства времени и... жизни.
А если про эти рисунки, эти надписи... Думаете, я не знаю, что они бессмысленны? Знаю, конечно. Но я не хочу, чтобы так думали дети. Я не хочу, чтобы они... – она опустила голову, начала подносить руки к глазу, к повязке, она... плакала, – они... отчаивались. Думали, что: «Зачем? Я же умру. Ничего от меня не останется...» Это так... тяжело и невыносимо...
Я... не знал, что сказать, куда деть свои руки, я растерялся, я...
– Простите, я не хотел, чтобы!..
– Нет-нет, что вы, это я... – всё ещё всхлипывая, но с каждым разом будто тише и тише, успокаивала она меня. – Такое бывает. Ничего не могу с собой поделать. Очень порой тяжело... Но... Простите меня.
– Ничего, ничего...
Сколько мы ещё сидели так, молча, я не знаю. Может, минут десять, а может, и целую вечность. В голове моей происходила страшная сумятица, я не знал, что думать и делать (уйти уже, остаться, что-то сказать), перебирал мысли, но ни на одной долго не останавливался. Выходило так, что ни о чём особом я и не думал, а лишь сидел в какой-то тяжёлой растерянности. Мне снова будто бы не стало лучше...
– Ещё раз простите меня, – сказала вдруг она, совсем придя в себя.
– Да ничего страшного. Не переживайте...
– Я... Хе, удалось ли вам меня понять всё-таки? - с лёгким, несколько сдавленным и каким-то болезненным смешком спросила благодетельница у меня.
– Не знаю...
– И в этом нет ничего страшного, – она мне улыбнулась... как-то очень искренне и весело. Это была очень странная девушка.
– Надеюсь...
– О, – воскликнула благодетельница, как будто что-то резко вспомнив. – У меня, на самом деле, есть для вас ещё одно словечко... Точнее, подарок. Чтобы, если чего случится, вы ещё подумали над тем, что я тут... выплакала.
И она встала, подошла к кусту белых роз, достала из кармана юбки ножик из мебельного камня и, срезав кое-как, довольно-таки забавно ругаясь (что и меня несколько привело в чувство), один цветок, отдала его мне.
– Это вам.
– Спасибо... Собственно, о символизме этого подарка мне даже страшно спросить... теперь, – я усмехнулся.
Она улыбнулась моей шутке и села на скамейку.
– Не бойтесь. Это голбыкские традиции. Я расскажу вам напоследок... одну сказочку.
Белая роза в голбыкской культуре – ритуальный цветок (а я люблю разные ритуалы и символы, как вы могли понять). Их высадили здесь как знак нашего с ними единства. Ну и от безысходности – это же единственное место, где бы они смогли нормально вырасти.
В общем, в их традиции этот цветок – символ Небесной Воды, того, что рано или поздно принесёт всем смерть в виде Большого Потопа, который устроит некий Голубой Бык, то есть небо, отец всего Живого. Устроит он его для обновления этой самой жизни, чтобы она как можно дольше была покорна его воле.
А воля его страшная: Живое ему нужно лишь для того, чтобы как можно дольше жрать Землю. Он и оплодотворять её начал своими семенем, Водой, текущей как раз в Реке, с тем, чтобы на ней рождалось что новое и умирало, увеличивая её… массу.
Человек во всём этом, конечно, существо особенное – в силу своего разума он может противиться воле Голубого Быка и свою смерть отсрочивать или же вовсе никогда не допускать. Впрочем, тут есть мысль, что без смерти не было бы и жизни, но... это детали.
В общем, Небесная Вода этого Голубого Быка, по сути, то же самое, что и обычная Вода, только та её часть, которую он копит в своих выменах для Потопа. Сколько ещё будет копить её - неясно (как видите, на небе пока ничего белого практически и нет). Однако ритуалы, это событие посрамляющие… – тут она сделала паузу, чему-то своему улыбнулась, и продолжила, – уже есть. Связан один такой как раз с белой розой, символом, как я уже говорила, Небесной Воды. Каждые полгода голбыки освежёвывают одного своего бычка: провести гадание. Сливают с этого же бычка и кровь, в которую и кладут эту розу. Собственно, с одной целью – чтобы она стала цвета Матери Земли. Так они символически побеждают неизбежное и всем становится хорошо...
Она помолчала.
– Однако, я замечу и кое-что ещё: белая роза может стать цвета земли и просто высохнув. Было бы время… А там уж… как пойдёт, - снова улыбнулась она мне... со всё ещё заплаканным лицом. - Теперь понимаете о чём я?
– Понимаю, – ответил я и на этот раз... уверенно.
– Я очень рада... Оставьте себе на память как... скажем, часы. Смотрите на них почаще и... не забывайте нас. Если, конечно, посчитаете достойными своей памяти... И памяти вообще. На вряд ли мы ещё встретимся.
– Не забуду.
– Вам уже пора... Скоро все проснутся. Прощайте.
– Прощайте.