Всё нужно было успеть сделать до семи часов дня, к прощанию. Желательно, для верности, до полседьмого, так как часы здесь вещь крайне редкая и у края всегда всё заканчивают и начинают лишь примерно в одно время.
То есть к моменту, как я достал карманные часы (к слову, учитывая вышесказанное, вручённые мне кепкой удивительно просто, лишь с одной быстро брошенной просьбой быть осторожным) у меня в запасе в лучшем случае было часа два.
Сначала я полз, причём с большим трудом, с кучей остановок на передохнуть, подтянуть сандали, штаны и отдышаться (тело моё ещё было в таком себе состоянии, как уже писал). Полз до... сапог и звона подымающейся винтовки. Благо я не забыл, несмотря на испуг и уже порядочную усталость, тут же показать часы.
Сапоги (так дальше и буду называть эту немногословную русую детину, в конечном счёте они здесь очень внушительная отличительная черта) хмыкнул, опустил винтовку и через пару секунд на меня с грубым «Одевай» упало какое-то покрывало, как скоро выяснилось – чей-то окровавленный, грязный и оттого уже больше тёмно-алый, нежели просто алый марсополисткий кафтан с ужасной рваной дыркой примерно под сердцем.
Надевать его было неприятно: в нём ещё был человек: я видел волосы, перхоть, кровь, я чувствовал... запах пота, его въевшиеся, пробивающиеся даже сквозь сильный дух земли… отголоски. Кроме того, одев его, я стал ощутимо сам для себя... тяжелее, а мне и так, учитывая жилетку и прочую одежду, было нелегко. Впрочем, сапоги меня, конечно, о моём самочувствии не спрашивал.
«Пошли» – сказал он, и я, с трудом за ним поспевая, пошёл.
Через марсополистский лагерь он меня, к счастью, не повёл: мне было достаточно и увидеть его издалека, чтобы остаться под тяжёлым впечатлением.
Марсополистов было немного, примерно столько же сколько я видел сталеградцев у края по приезду сюда: человек двести-триста. Основную их кучу, стоя или уже просто сидя, охраняли те самые дозорные с винтовками.
С того расстояния, с которого я от них проходил, мне было достаточно хорошо видно кто чем в той куче занимается: кто-то просто сидел, облокотившись на какие-то ящики, кто-то неспешно точил палаш, кто-то с кем-то разговаривал, кто-то кого-то бинтовал влажником на, к тому же, очень похожих на те, что я видел на сталеградской стороне, кожаных покрывалах, кто-то... уже просто лежал. От всего этого зрелища веяло тяжёлой усталостью, такой же, в целом, как и у их противников апатией, однако будто несколько иного свойства.
Здесь она была преимущественно... телесной. Кажется, что все виденные мной тогда марсополисты и были всеми марсополистами, как минимум никто из Широт к кучке не подходил, только кого-то тащили из ямы. Скорее всего, большинство из них спускается в неё каждый день, так что физическое и нервное измождение на этом фоне должно быть в их рядах общим местом... Настолько же общим, насколько была и какая-то грусть.
Удивительно, что в общей манере действовать именно этих людей я углядел печаль, а не безразличие, какую-то тяжёлую понурость, а не просто вялость. Особенно это подчеркивала их форма: раньше ярко-алая, а сейчас... похожая по виду на подгнившее мясо.
Это было... странно. Ещё страннее было то, что мне их даже стало жалко. На мгновение даже наравне со сталеградцами...
– В общем, – вдруг сказал, внезапно остановившись, сапоги (к тому моменту, мы уже чуть зашли за последнего с нашей стороны дозорного), – вон там, видишь, – и он показал мне пальцем куда-то в Широты, – бугорок.
Действительно, он там еле-еле был.
– Это макушка. Там генерал сидит. Иди туда. Назад как-нибудь сам вернёшься. Кафтан у выхода скинешь, – и сапоги, засунув в рот самодельную влажниковую папиросу ушёл к своему лагерю.
А я пошёл к макушке. И с каждой минутой продвижения к ней, я точно помню, моё волнение росло, мой шаг замедлялся и становился всё нерешительнее. Чего я вдруг забоялся тогда? Мне сложно сказать. Умереть? Сомнительно. Может, так называемого, «генерала»? Просто его как... человека? Очевидно, сложного и, может, даже безумного...
Однако моё волнение резко сбил... звук. Какой-то склизко-хрустящий, почти и бесформенный звук. Я опустил голову вниз и… не увидел травы: земля подо мной была прополота, а нога… почему-то чуть ушла в землю. Я огляделся: так было не только конкретно подо мной – голым оказалось довольно большое пространство, в котором поначалу, впрочем, больше и не виделось ничего необычного, только было как-то… тревожно. Здесь же мне стало видно: «макушка» никогда и не являлась макушкой – это был довольно большой камень, который не понятно как сюда вообще приволокли, и… потом я заметил кусок ткани, кусок ткани… в прополотой земле. Кучу кусков ткани в земле тут и там, казалось, что там… сама земля стала плотной тканью, чем-то похожей на ту, из которой были сшиты… марсополистские кафтаны. Я сделал шаг назад, и снова этот бесформенный звук, только ещё более склизкий, а нога… ушла ещё глубже. Я резко опустил голову: ступня продавила… кафтан… только совсем бурый.
И я застыл. Мне сложно описать сковавшее меня тогда чувство, это… парализующее осознание того на чём я стою, во что… почти вошла моя нога. Я перестал думать, я перестал двигаться, я вспомнил… тело, мёртвое тело моего дорогого друга, и почему-то тут же отмер и сделал шаг в сторону. Мне захотелось вернуться, сильно захотелось вернуться назад, совершенно позабыв и о миссии, и об этом месте, из… тоскливого отвращения, скрутившего меня, захотелось вернуться, скрутившего… и отпустившего: ополченцы, марсополисты – я вспомнил всех их, и почему-то на миг успокоился. Сейчас, факт того, что я всё-таки на миг успокоился меня даже несколько пугает. В любом случае, свой путь я продолжил.
А это… прополотое поле было довольно большим. Я шёл осторожно, каким-то странным семенящим шагом, стараясь ни о чём не думать, стараясь… одновременно и смотреть, и не смотреть себе под ноги, не упускать из вида «макушку», не наступать… на кафтаны. Я нервничал, держался на грани, в шаге… от паники, смятения. Я боялся, боялся с этим полем ещё раз соприкоснуться… и в конце концов, соприкоснулся.
Уже подходя к его краю, я вдруг увидел… белое. Я сначала даже не понял что это, испугался, рефлекторно повернул голову, и увидел… тело... совсем свежее, мёртвое, белое тело… без кафтана, без головы, и сильный… запах земли, человек... в ямке, человек… с рваной дыркой примерно под сердцем.
Глубину охватившего меня ужаса сложно описать. Я даже не могу с уверенностью сказать, что всё дальнейшее делал именно я, мне… сложно понять, что тогда меня так испугало даже.
Тут… я не выдержал: я стал задыхаться, я упал… на колени, меня сжало, почти придавило к земле, я вцепился в землю руками, что-то… и вдруг – отчётливый шелест травы. Не привычное, еле слышное редкое шуршание, а громкий, целенаправленный шелест откуда-то спереди. Ко мне кто-то шёл. Здесь эта паника достигла предела: я вскочил, начал куда-то совершенно инстинктивно отползать, снова этот бесформенный звук, и...
Передо мной уже стоял, протянув руку, марсополист. Человек среднего возраста, с тёмными, уже начинающими седеть, коротко остриженными, вьющимися волосами. Он весь как-то странно мне улыбался.
– Приветствую, – сказал генерал.
Мы начали наш разговор издалека.
Он, извинившись за могилы, предложил мне присесть на кожаное покрывало за камнем и попросил меня сначала рассказать о себе. Очень просто, по-своячески, дружелюбно попросил.
К такому тону беседы я был, мягко говоря, не готов. Впрочем, честно сказать, после увиденного я не был готов ни к какому тону, а потому охотно, ища хоть какой-то передышки, его просьбу исполнил без каких бы то ни было лишних вопросов, которые при ином раскладе бы точно задал. Хотя бы о том, зачем ему это нужно. Рассказал я даже и моих спасителях: сам кепка говорил в случае прямых вопросов о них отвечать честно. Умолчать он просил только об одном – об участии в этом всём благодетельницы. Его просьбу я исполнил.
Собственно, моё прошлое меня тогда, кажется, и спасло. По ходу моего рассказа ровно дружелюбное, улыбчивое лицо генерала постепенно становилось всё более заинтересованным и как будто даже сбитым с толку: улыбка всё больше кривилась, глаза то широко раскрывались, то как-то замешательственно прищуривались. Я видел эти трансформации и всё больше вспоминал своё недавнее волнение: с каждой минутой оно казалось мне лишь обоснованнее, хоть я и поначалу, под влиянием его дружелюбия, и успокоился. Под конец же он совсем выбил меня с почти что найденной колеи: заливисто засмеялся и сказал:
– А у вас не дураки-то там сидят, а я то думал! – И он как-то тяжело похлопал меня по плечу (отчего-то я вспомнил о кафтане, который всё также висел на мне, и поёжился). – И видать, не настолько уж отчаянные, как мне говорили... или наоборот?
– Говорили? – как-то быстро нашёлся я.
– А, пустяки, – отмахнувшись как от чего-то сильно надоевшего, сказал генерал. - Уже пыль. Тебя тут в чём-то убеждать или хватать бессмысленно, да и лично мне не хочется. Ты ведь редкий человек и даже, скажу тебе, очень близкий нам по духу... может, даже твои наниматели были об этом в курсе, что тоже делает им честь. Они вообще, не дураки...
На последних словах он как-то посмурнел и задумался, на пару мгновений застыл, а потом уже снова беззаботно кинул:
– Ну, ладно, – и достал из нагрудного кармана папиросу того же вида, что была у сапог. – Будешь?
– Откажусь.
– Ну да. Это даже и не курево. Так, пососать, – сказал он, вставив «папиросу» в уголок рта, и продолжил. – В общем, будут у тебя ко мне вопросы?
– Вопросы?
– Конечно, или скажешь, что тебе неинтересно зачем всё это началось?
Я промолчал, поглядев на него с совершенно искренним недоумением.
– А? да? Правда? – и он тяжело выдохнул, всё также держа «папиросу» во рту. – Ну, утоли хотя бы мои печали. Я редко сейчас разговариваю с посторонними, а если и разговариваю, то с не особо-то и не интересующимися... ну, и неинтересными. А мои люди и так уже давно всё знают... и уже давно от своего знания устали...
Снова эта задумчивость, и снова весело:
– Ну так?
– Ладно. Хорошо...
– Отлично. И что ты хочешь тогда узнать в первую очередь?..
Точно свои вопросы я не помню, хоть их и было по сравнению с данной мне информацией немного, а потому просто перескажу его слова как монолог.