«Марсополизм как, скажем, направление человеческой мысли зародился давно. Зародился, как и вообще многое человеческое в Широтах, в результате трагедии.
Столетия назад, на противоположном нашему нынешнему, если здесь ещё уместно так говорить, берегу Реки, далеко от... всего был другой сравнимый с Рекой открытый источник воды – Озеро. Для живших там людей это Озеро было сравни богу, который отчего-то в какой-то момент стал медленно умирать. Высыхать. Разные люди с этой новостью справлялись по-разному: кто-то смирившись, топился в остатках, кто-то сбегал в поисках другого бога, кто-то что-то ещё.
Будущие же марсополисты придумали оригинальное, логичное, но вместе с тем и самое отчаянное решение: не бегать в поисках какого-то “другого бога”, а отдать себя Широтам: добывать пищу и воду прямо из них, научиться брать из той малости, которую они дают, всё, что можно взять.
Впоследствие эта идея развилась в культ, с вполне чёткой идеей становления человека... явлением. Стихией. В общем, частью пространства или даже самим пространством. В этом и было марсополистское бессмертие. Бессмертие в отождествлении себя со смертью.
Как писал поэт? “Смерть – это пространство”? Вот и мы стремились отождествиться с пространством посредством становления самым главным её явлением – смертью. А потому мы брали всё, и стремились ничего после себя не оставлять: на местах остановки марсополистов исчезала трава, исчезали все собачки и куропатки – оставалась лишь голая земля.
Естественно, что кроме этого мы придумывали всяческие подчёркивающие наше стремление традиции. Ту же нашу ярко-алую форму мы почти никогда не снимаем в походах, и даже больше – многие носят один кафтан всю жизнь, всю смерть: в том и суть, что он в процессе буреет, измазывается в земле и прочем – «высыхает», как высыхает выпущенная из тела кровь. “Купаться” в земле в таких условиях, на самом деле, даже и необходимо: в Широтах у неё везде есть этот землистый аромат, который перебивает и запах пота, и запах гнили, и много чего запах, как знаешь… Перебивает и без купания, конечно, особенно если не так уж сильно и пахнешь, и… ты меня понял, хе-хе.
Многих по смерти и хоронят в этих кафтанах, отрубая при этом голову, чтобы осталось только обезличенное тело, причём хоронят, как ты видел, поверхностно, на бестравной земле: могила хорошего марсополиста незаметна, но, конечно, многим мы помогаем, уже по смерти пуская им кровь тут и там. И это ещё по простому, к слову: в древности “одеждой” марсополистов вообще была их собственная кровь...
Но это лишь так, знаки и символы.
Конечно, “человек-явление” для нас был лишь идеальным образом, к которому все через всё это коллективно стремились под духовным руководством... подобных тебе людей. Тех, кто осмелился столкнуться с Широтами в одиночку и сумел по итогу этого столкновения выжить. Их считали мудрецами, считали людьми, наиболее приблизившимися к идеалу, и называли их, соответственно, преподобными.
Смешно, что как раз преподобный и придумал то, что по итогу нас и уничтожило – летизм. Именно преподобный придумал сменить идеал “человека-явления” на идеал “человека-памятника”, которым и мы, на самом деле, впоследствии обольстились, совершенно потеряв себя, превратившись в... просто дикарей. Именно преподобный втянул нас в борьбу за власть, в Государство, от которого мы должны были на самом деле просто сбежать...
Понимание этого пришло к нам слишком поздно. Собственно, лишь нам и пришло, нашему уже, очевидно, последнему поколению именно что марсополистов. Здесь, у ямы оно всё и есть, живое и мёртвое...
Летисты там, в Государстве нас уже окончательно уничтожили: расформировали Марсополистский Корпус, сделав нечто аналогичное в своей... армии. В последние годы они особо задабривали наших сородичей всякой материей, от которой те, когда встал выбор между вхождением в ряды... армии и становлением, по сути, сепаратистами, не смогли отказаться. Тем более, учитывая то, что сулил второй вариант: бегство неясно куда за каким-то “былым могуществом” с целью какого-то реванша, который навряд ли-то и возможен. Да и за что биться? И так уже всем хорошо...
По итогу сюда отправилось около пятисот человек, преимущественно мужчины моего возраста и отчаянный молодняк. Рассчитывал ли я действительно на этот «чёрный дым надежды», который по заверениям отца точно должен был меня здесь встретить? Сложный вопрос. Больше в пути я думал о нашей сути, потому что, знаешь ли, понимал: даже если “дым” и будет, никто нас “дома” с распростёртыми объятиями уже не встретит, да и вообще о марсополизме к тому моменту вряд ли какой обыватель вспомнит. Конечно, с одной стороны было бы неплохо и напомнить, однако... ну, ты уже знаешь.
Впрочем, особо тому сообщению, которое мне передали эти... каких... гобыки? Не расстроился, в общем, их сообщению. Даже на их слёзные просьбы о прощении никак злобно не пыхал, вообще на них внимания не обращал, а думал о своём... ну и додумался. Узнал, где эта яма, договорился с этими гобыками о снабжении, о конях (они их куда-то у себя спрятали, как мы здесь обосновались), ну и сделал то, что ты и так уже знаешь, скорее всего. Всех убил, одного, которого назвали главным, оставил в живых, и сказал ему буквально: “Либо ты собираешь ополчение и приходишь сюда через два дня, либо я даже не знаю…”
Дальше этот старик уже всё сам додумал, но справедливости ради не сказать, что и я подразумевал что-то иное кроме, хе-хе, геноцида.
У моих подчинённых было ко мне много вопросов в тот день, на которые я им тем же вечером в своей “судьбоносной” речи и ответил. Я напомнил им о нашей сути, о нашем прошлом, однако и добавил кое-что своё, кое-что новое...
Всё человеческое зарождается в Широтах в результате трагедии, помнишь? Это я не просто так сказал. Я решил... в идее пойти дальше наших предков, точнее даже глубже, сделав её центром не саму стихию, а то, что она за собой несёт - развитие. По сути, преобразовал “человека-явление” в “человека-испытание”.
Всё просто. Эта яма - машина, мы в ней - катализатор. Катализатор процесса развития. Вещь в сути своей сторонняя, но... важная. Мы же их не просто всех перебили, а дали шанс...
И я вижу плоды нашей работы. Раньше вы кидались на нас всем скопом и почти что голые, один раз даже особенно решились, да так, что... ничего и не добились... практически.
Однако, что я вижу сейчас? Униформу, строй, даже какую-то стратегию. Или вот, с тобой ситуация. Очень умно, очень умно...
И скажешь, что это не имеет смысла?..»
Генерал... не был безумцем. Хотя бы потому, что я видел, как он, в процессе своей весьма пылкой речи порой останавливался, застывал и глядел куда-то в пустоту всё с тем же задумчивым видом.
Он сомневался, он всё понимал, но будто уже и не мог просто остановиться... или уже не хотел останавливаться, потому что знал: у него больше ничего и нет, кроме этой идеи. Впрочем, он всё ещё в неё верил, его запал был абсолютно искренним, однако вера его уже успела поизноситься и стала требовать для своей поддержки больше, чем просто... веры. Хотя бы мнения извне. Поэтому он мне всё и рассказал, поэтому задал в конце этот вопрос, поэтому тогда с такой надеждой поглядел на меня: я же к тому же был «преподобным»...
А я... стоит, конечно, сказать о чём я думал в тот момент.
Тогда в голове я крутил одну, совершенно будто и случайно пришедшую мне мысль: «Между вами нет разницы». Между им и Имяреком, между летизмом и марсополизмом, между «человеком-памятником» и «человеком-испытанием». Ведь все хотели одного бессмертия. Закрепления. Просто добивались этого разными способами. Летисты стремились сотворить вечное, марсополисты буквально стать вечным, частью какой-то великой воли… которой не было. Ведь я точно знал: есть лишь процесс... который просто есть. Есть безотносительно чего бы то ни было.
И в этом отношении летисты были куда честнее перед самими собой, и мне неудивительно, что их идею придумал подобный мне человек. Впрочем, кажется, мы с ним пришли к разным выводам. Если он решил бороться, то мне... просто было всех жалко.
Когда генерал повернулся ко мне, я только стыдливо и как-то жалостливо отвёл взгляд, стал рассматривать покрывало. Вот и всё. Когда же я наконец поднял свои глаза, он уже смотрел в Широты – дожёвывал папиросу...
Не знаю сколько времени мы просидели так, снова всё в той же до боли знакомой тишине. Только тогда я и сверился с часами: до полседьмого оставалось ещё тридцать минут. Нужно было торопиться. А генерал всё молчал... очень страшно молчал. Молчал...
– Впрочем, неважно, – вдруг сказал он, всё также на меня не глядя. – Ты за одним ответом сюда пришёл, а я тут... разговорился. Передай, что просто так мы уже не отступим. Мы не согласны на мир, но... согласны на последнюю битву. Мы предлагаем им через три дня, начиная с завтрашнего, разумеется, встретится в честном бою прямо под их городом. Без огнестрела. Только наши палаши, только их штыри. Победят, всех нас истребят – заберут наши винтовки, патроны и коней. О голбыках пусть не беспокоятся, мы сделаем так, чтобы они ничего из этого не получили, как минимум спрячем всё в ящики, от которых ключи есть лишь у меня. О том, чтобы и их не украли то же позаботимся. Ну а если проиграют... то даже не знаю. Может, женщин и детей не тронем. И ещё… – тут он осёкся, и только через пару секунд продолжил. – Нет, это уже если ты тоже будешь участвовать. У меня есть кое-что для тебя. Вероятно для тебя, нашли по пути на какой-то куропатке, что подстрелили. Скажу лишь, что письмо, но это и всё. Оно у меня в нагрудном кармане. Когда убьёте, заберёшь, если тебе хоть что-то из дома ещё ценно... – и только после этой фразы он на меня поглядел. Очень хмуро, устало, с какой-то... сухой злобой.
Я же, конечно, смотрел на него с большим, молчаливым удивлением в глазах, в лице. Увидя его, он ухмыльнулся, снова отвернулся и знакомо отмахиваясь (как отчего-то сильно надоевшего) сказал:
– Иди уже. Тебе пора.
Я не стал испытывать его терпение.
Ополченцы стояли друг напротив друга, в двух группах, построенных в несколько рядов по сколько-то человек. Слева от сотника, стоящего прямо перед ними, спиной к яме, и мальчиков, расположившихся за ним, стояли люди лишь с повязками, справа же от него были люди с жилетками, фартуками, шарфиками и окровавленными штырями – всё это они держали руках. Между группами, чуть в отдалении, стояла уже к тому моменту пустая провизионная повозка со всё также сгорбившимся на козлах стариком-ветераном. На прощание он почему-то не смотрел. Между же сотником и ополченцами лежало на тех же покрывалах из бычьей кожи три тела... лишь с повязками.
К прощанию я успел еле-еле – прибежал, когда уже все построились, по пути... почему-то не ловля никаких осуждающих взглядов. Все ополченцы лишь смотрели вперёд. Сотник на меня тоже будто и не обратил никакого внимания, однако с места, к телам, сдвинулся лишь когда я встал в строй.
Подойдя к телам , он начал:
- Сегодня мы прощаемся с... - и сотник, поочерёдно наклоняясь к каждому телу, снимая с них повязки, читал имя; имя; имя...
– Несите, – приказал он нам потом. И мы понесли, также поочерёдно, каждое тело в своём покрывале. Мы несли, а телам в пояс, с удивительной мне, учитывая что я видел раньше, искренней скорбью и уважением кланялись ополченцы.
Мы закончили и встали в ряд у левой от сотника стенки повозки. Он же следом прокричал:
– Меняйтесь.
И ряды начали подходить друг у другу: правые отдавали левым своё снаряжение и после строились у правой стенки повозки, левые, держа жилетки, юбки, шарфики и палки уже в своих руках, вставали рядом с сотником, напротив нас. Эти же люди вместе с ним, когда все построились, прокричали:
Время будет.Время есть.Время здесь.
В ту секунду в лицах этих людей была всё та же апатия, однако тогда я увидел в ней... что-то ещё. То, что в сущности, скорее всего, было и раньше, но то, что я в первый раз не заметил и что, кажется, и не смог бы заметить до встречи с марсополистами – решительность. Какую-то слепую, безумную решительность, в чём-то тождественную какой-то... неотвратимости. Все эти люди прекрасно всё знали, ведь все эти люди всё пережили: войны, скитания, годы пустого и оттого особо изнурительного труда. Пережили всё, что им так случайно и неудачно выпало пережить и теперь уже не надеялись, а знали. Знали свой неотвратимый конец и безропотно шли к нему, сами становясь воплощением неотвратимости. Они уже действительно просто воевали. Воевали до того самого конца. До смерти себя и всех своих врагов. Именно что до смерти, о победе уже и не шло никакой речи...
У них уже не было никакой надежды.
Тогда, я даже помню, мне стало... холодно, хотя в Широтах, что я знал особенно хорошо, всегда тепло.
После, когда мы уже заняли свои места на «скамейках», сотник подошёл к старику-ветерану и отдал ему повязки. Потом он встал перед телами и отдал им честь. Повозка поехала в город...
И только я, совершенно растерянный, морально и физически обессиленный, знал тогда, что это последнее привычное всем прощание...