Чжоу Цинмэй долго молчала. Ведь было сказано, что в этом мясе дурман, так почему он всё равно ест?
Фан Шувэнь не только ел, но и не давал Чжоу Цинмэй притронуться к еде.
Он сказал старшему из семьи Сунь:
— Моя жена не ест мясного. Если никто из вас не притронется к этому блюду, сегодня я съем всё сам.
Чжоу Цинмэй опустила голову, чтобы никто не увидел, как исказилось её лицо.
«Кто это тебе жена?»
«Тьфу!»
Но видя, с каким аппетитом он ест, она поняла: скорее всего, он не считает этот дурман угрозой, а потому решила не вмешиваться.
Поначалу она думала, что старший Сунь предложит поесть и ей, но, к её удивлению, он не стал настаивать.
За ужином разговор лился легко, и все остались довольны.
После трапезы им подготовили комнату, и старший Сунь проводил Фан Шувэня и Чжоу Цинмэй на отдых.
Заперев дверь на засов и устроившись на кан, Чжоу Цинмэй посмотрела на Фан Шувэня:
— Ты в порядке?
Фан Шувэнь усмехнулся:
— Что мне сделается от капли снотворного?
Его «Канон изменения мышц» был доведен до Совершенства, и хотя он не мог похвастаться полной неуязвимостью к ядам, подобные пустяки его не беспокоили.
— …Ишь ты, силен!
Чжоу Цинмэй закатила глаза, а следом нахмурилась:
— Я думала, это обычная семья, а они подсыпают в еду снотворное.
— Судя по их поведению, они таким промышляют не впервые.
— Учитель говорил мне: у людей из мира цзянху свои навыки, но и у простых обывателей есть свои уловки.
— Нельзя недооценивать никого.
— Раньше я не придавала этому значения, но сегодня убедилась воочию.
Фан Шувэнь улыбнулся:
— Кто живет у гор – кормится горами, кто у моря – морем, ведь для народа еда важнее всего.
— Но если еды не хватает, приходится поедать проезжих.
— И этот старший Сунь лишь снаружи выглядит простаком, внутри он жесток. Даже его сын – не обычный мальчишка.
— Его радость при виде нас была совсем не наигранной.
— Мы с ним не родственники и не друзья. Раз он так обрадовался, значит, ждал выгоды.
— А раз выгоды нет на столе, то она, выходит, в нас самих.
За ужином Фан Шувэнь подложил ему куриную ножку – это была последняя проверка.
Мальчик не притронулся к ней не из-за манер, а бросил взгляд на отца – не за разрешением, а за помощью.
Он не смел есть курицу с начинкой и ждал, что отец выкрутится за него.
— Что скажешь? Действуем сейчас? — Спросила Чжоу Цинмэй.
Фан Шувэнь покачал головой:
— Спешить некуда. Мы устали, давай немного отдохнем.
— Мне тоже любопытно, что эта семейка выкинет дальше.
Чжоу Цинмэй бросила на него косой взгляд:
— Чего ты такой любопытный? Ладно, делай как знаешь.
— А тебе разве не интересно?
— Интересно!
Они переглянулись и улыбнулись – пройдя через общие испытания, они действительно научились понимать друг друга без слов.
До прихода сюда Чжоу Цинмэй подумывала попросить воды, чтобы помыться.
Всё-таки после долгих скитаний по глухим лесам запах от неё исходил не самый приятный.
Теперь это желание пропало; едва прислонившись к стене, она заснула.
Фан Шувэнь взглянул на неё и лишь покачал головой.
Тем временем ночь сгустилась, и снаружи послышались шаги.
Фан Шувэнь легонько похлопал Чжоу Цинмэй по плечу, и она мгновенно села.
Снаружи донесся тихий голос:
— Та женщина не ела, что делать? У неё меч, боюсь, она владеет боевыми искусствами.
Это был мальчик.
Раздался голос старшего Суня:
— Не дрейфь. Те, кто владел боевыми искусствами, и раньше попадались в наши сети, даже твоя мать – и где она теперь?
— Видно же, что они вымотались, выбравшись из леса, натерпелись всякого.
— Стоит им коснуться подушки – уснут как убитые. У меня есть дым, сейчас пущу трубку в щель, даже при громе не проснутся.
— Отец, ты всё предусмотрел!
В голосе мальчика слышался восторг.
В этот момент до них донесся и голос старика Суня:
— Ты ещё желторотый, учись у отца.
— А девица-то ладная, можно оставить мне в невестки.
— Не выйдет, – отрезал старший Сунь.
— Красивых не удержать, одни беды от них.
— Старое правило: мужчин под нож, сдирать кожу, срезать мясо с костей – и продавать в городе под видом кабанины.
— А девицу – работорговцам. За такой товар дадут кучу серебра, купим мальчишке жену.
— Неужели ты хочешь, чтобы он, как я, изуродовал своей жене лицо, перебил ноги и лопатки?
— Если бы она не была такой покорной, я бы её давно прирезал. Тяжкая доля.
Он говорил с раздражением. В этот момент бумага на окне чуть порвалась, и внутрь просунулась бамбуковая трубка.
Услышав их диалог, оба в комнате помрачнели.
Фан Шувэнь знаком велел Чжоу Цинмэй молчать, протянул руку, зажал отверстие трубки пальцем, не давая дыму проникнуть внутрь.
Снаружи послышалось, как старший Сунь шумно вдохнул, готовясь подуть, но тут раздался громкий стук в ворота.
Звук был настолько внезапным, что все трое злодеев вмиг покрылись холодным потом.
Они поспешно выдернули трубку и уставились на ворота.
Стук не прекращался – размеренный, неторопливый, словно говорящий: если не откроете, я буду стучать вечно.
Трое переглянулись. Посреди ночи? Что за чертовщина?
Старший Сунь стиснул зубы, сделал несколько шагов вперед и крикнул:
— Кто там?
Он махнул рукой, приказывая остальным подойти поближе, чтобы не стоять под окном Чжоу Цинмэй.
Ночной гость тревожил его. Кто бы это ни был, стучал он как-то не по-людски.
Он сделал вид, будто его разбудили, нарочно крича громче, надеясь, что Чжоу Цинмэй тоже проснется.
Они затеяли грязное дело, но всё ещё хотели использовать мастерство девушки как страховку.
Вот только после крика стук в ворота не смолк, а в комнате Фан Шувэня и Чжоу Цинмэй по-прежнему царила тишина.
«Неужели так крепко спят?»
Старший Сунь пожалел о потраченном снотворном.
Он купил его у городской банды за немалые деньги.
Не успел он додумать, как раздался грохот – ворота были выбиты.
На пороге стояли двое в черных одеяниях, с лицами цвета пепла и горящими красными глазами. В руках у каждого был крюк на цепи, в свете ночи их сталь отливала мертвенным блеском.
Увидев их, троица окаменела от ужаса.
Они решили, что за их грехи пришли сами призраки, чтобы забрать их души.
Старший Сунь издал вопль и бросился обратно в комнату.
Раздался звон цепи, крюк, рассекая воздух, впился ему в шею.
В следующее мгновение его рывком вытянуло к дверям, прямо в руки одного из пришельцев.
Тот произнес зловещим шепотом:
— Почему не открываешь?