Диана открыла глаза.
Потолок был белым. Не больничным — обычным, с трещиной в углу, которая напоминала карту неизведанной страны, и следом от старой протечки, похожим на силуэт грустного кролика. Своя комната. Своя кровать. Своё одеяло, которое она за ночь сбила в такой комок, будто боролась с невидимым врагом.
Она села.
Голова кружилась. Но не так, как когда болеешь — иначе. Тяжело, густо, будто внутри неё не кровь течёт, а кисель. Гречневый. С мясом. Она бы сейчас съела тарелку гречки с мясом.
— Что за... — она потёрла виски.
В зеркале на тумбочке отразилась девушка. Лет семнадцати-восемнадцати. Белые волосы — не крашеные, такие от природы, с лёгким серебряным отливом, который ловил даже слабый утренний свет. Глаза красные — но не воспалённые, а именно красные, как рубины, как вишнёвый сироп, как тот самый соус в суши-ресторане, куда её перестали пускать после третьей порции бесплатного васаби.
И клыки.
Диана провела языком по зубам. Клыки были на месте. Острые, длинные, немного мешающие есть яблоки.
— Опять эти клыки, — вздохнула она. — Врач сказал, что это генетическая аномалия. Что я родилась такой. Что это не опасно. Ещё он сказал, что я должна меньше есть сладкого, потому что клыки портят эмаль. Врёт, наверное. Как тот зубной, который сказал, что после трёх шоколадок в день зубы выпадут. Не выпали.
Она не знала, что врач врал про «генетическую аномалию».
Она не знала, что её клыки, красные глаза и белые волосы — это не мутация, а наследие древнего рода вампиров, который когда-то правил ночью, пока кто-то не открыл круглосуточные магазины.
Она не знала, что уже три года не пьёт кровь.
И что без неё организм медленно, но верно угасает, как старый смартфон, который разряжается даже в режиме ожидания.
Она просто чувствовала голод.
Постоянный, дикий, всепоглощающий голод. Такой, что иногда хотелось укусить подушку. Или дверную ручку. Или ту одноклассницу, которая жуёт жвачку с таким видом, будто она звезда реалити-шоу.
Но она сдерживалась.
Потому что она была хорошей девочкой.
Диана спустилась на кухню.
Мама уже ушла на работу — оставила на столе тарелку с омлетом, бутерброд и кружку чая. Омлет был золотистым, с зеленью, и пах так, что у Дианы потекли слюни.
Она села.
Съела омлет за три секунды. Не жуя. Просто — шмяк, и нет омлета.
— Хм, — сказала она.
Потом бутерброд. Тоже быстро. Даже вкус не запомнила — не успела.
Потом нашла в холодильнике вчерашнюю пасту. Холодную, слипшуюся, с прилипшим к ней сыром. Съела её стоя, прислонившись к холодильнику.
Потом йогурт. Открыла крышку, лизнула её, потом выскребла остатки ложкой. Проверила дно — там была надпись «Попробуй наш новый вкус с печеньем». Диана чуть не заплакала от несправедливости: её вкус был «никакой, потому что йогурт уже съеден».
Потом банан. Вместе с кожурой? Нет, кожуру она выбросила. Только представила, что мама увидит кожуру в мусорном ведре — и всё, повестка в психдиспансер.
Потом остатки пиццы, которую мама прятала за пакетом с гречкой, думая, что Диана не найдёт. Диана нашла. Нашла и съела. Холодную. Три куска. За раз.
— Мама обидится, — сказала она, облизывая пальцы. — Но мама не поймёт. Мама не знает, каково это — быть вечно голодной.
Она открыла холодильник снова. На всякий случай. Внутри была пустота. Даже кетчупа не осталось — она доела его вчера с макаронами.
— Я больна, — сказала она пустому холодильнику. Голос звучал эхом. Холодильник был пуст, поэтому эхо было особенно жалобным.
Холодильник не ответил. Но Диане показалось, что он сочувствует.
Она закрыла дверцу и увидела в отражении своё лицо. Бледное. Глаза красные. Клыки.
— Может, это диабет? — предположила она. — Или глисты. Или аллергия на отсутствие еды. Надо сходить к врачу. Сказать: «Доктор, я хочу есть. Всегда. Даже когда сплю. Даже когда читаю учебник по истории. Даже когда слушаю, как учительница объясняет теорему Пифагора, и особенно — когда она объясняет. Потому что от скуки хочется жевать что-то хрустящее».
Она не знала, что врач не поможет. Потому что её болезнь не лечится таблетками, диетами или внушением «ты не голодна, тебе просто скучно». Её болезнь лечится кровью. Человеческой. Или животной. Но врачу об этом говорить не стоит, если не хочешь оказаться в общей палате с теми, кто разговаривает с вентиляцией.
В школе её знали все.
Не потому, что она была популярной. А потому, что она была странной. В школе ценится либо ум, либо красота, либо деньги. У Дианы были белые волосы, красные глаза и клыки. Денег не было. Ума — хватало, но оценки портила вечная усталость (потому что кровь — это вам не шутки, организм без неё экономит на всём, включая мозг).
— Смотри, Принцесса вампирша идёт! — шептались за спиной.
Диана привыкла. Её белые волосы, красные глаза и клыки дали повод для прозвища. Она не обижалась — когда-то в начальной школе обижалась, но потом забила. Тем более, «Принцесса» звучало даже мило. Лучше, чем «Клыкастая» или «Красноглазая психопатка, которая съела мой бутерброд». Последнее было правдой — она действительно съела чужой бутерброд однажды, но тот был без спроса оставлен на её парте. В суде это называют «находка».
— Диана! — окликнула её одноклассница Юки. — Ты сегодня в столовой будешь?
— А то! — Диана оживилась так, что клыки блеснули в свете ламп. — Там сегодня мясо с кровью дают?
Юки засмеялась:
— Ну ты и странная. Кто же мясо с кровью любит?
— Я люблю, — серьёзно ответила Диана.
Она не знала, почему. Просто чувствовала, что в этом мясе есть что-то такое, чего не хватает в обычной еде. Что-то, что успокаивает голод. Хотя бы на час. Хотя бы на двадцать минут. Хотя бы на время, пока разжёвываешь очередной кусок.
— Ты когда-нибудь пробовала кровь? — спросила Мика, подходя ближе. — Настоящую? Говорят, в некоторых ресторанах подают чёрный пудинг. Это кровяная колбаса.
— Нет, — ответила Диана. — Но звучит вкусно.
Она не знала, что кровяная колбаса — это только начало. Что настоящая кровь — тёплая, свежая, с лёгким металлическим привкусом — для неё была бы идеальной едой. Она не знала, что если бы она попробовала её однажды, то уже никогда не смогла бы вернуться к пельменям из магнита.
И это было даже хорошо. Потому что, если бы она узнала правду, ей пришлось бы выбирать: стать чудовищем или умереть от голода.
А Диана не любила сложные выборы. Она любила поесть.
В столовой было шумно, пахло супом и жареной картошкой, а на раздаче стояла та самая женщина, которая всегда давала маленькую порцию, если ты не улыбнёшься. Диана улыбнулась. Широко, с клыками.
Женщина на раздаче попятилась.
— Тебе, наверное, двойную? — спросила она дрожащим голосом.
— Тройную, — ответила Диана.
Она взяла поднос и начала собирать еду. Салат (один, потому что салат — это не еда, это украшение на тарелке). Суп (две тарелки, потому что первое должно быть жидким, а второе — твёрдым, но Диана не понимала этой классификации). Гречка с котлетой (три порции). Компот (один стакан — невкусно, но полезно, как говорит мама). Пирожок. Ещё один пирожок. Третий. Четвёртый. На четвёртом её остановила Юки.
— Диана, ты правда это съешь? — спросила одноклассница Мика.
— Правда.
— И не лопнешь?
— Не лопну, — ответила Диана. — Я проверяла. Однажды съела девять порций в школьной столовой. Потом спала два часа на уроке истории. Учитель подумал, что я умерла. Позвал медсестру. Медсестра сказала, что это кома. На самом деле я просто переваривала.
Она села за столик в углу. Её подруги — Юки и Мика — сели рядом, но смотрели с лёгким ужасом, как зрители National Geographic наблюдают за анакондой, заглотившей кабана.
Диана ела. Быстро, жадно, почти не жуя. Казалось, что еда проваливалась в чёрную дыру, которая находилась у неё где-то в районе желудка. Вокруг столика собирались зеваки.
— Сегодня она превзошла себя, — прошептал кто-то.
— Я насчитал пять пирожков, — сказал другой.
— Это не пирожки, это грусть, упакованная в тесто, — ответил третий.
Диана не обращала внимания. Она ела.
— Ты не на диете, случайно? — осторожно спросила Юки.
— Нет, — ответила Диана, откусывая очередной пирожок. — Я на антидиете. Я ем всё, что вижу. Иногда даже то, что не вижу, но чую носом.
— А почему тогда так много?
— Голодная.
— Ты всегда голодная.
Диана положила вилку. Задумалась. Это был редкий момент рефлексии, который обычно заканчивался тем, что она открывала холодильник.
— Да, — сказала она. — Всегда. С самого детства. Сколько себя помню — всегда хочу есть. Когда мне было пять, я съела полторта на дне рождения. Мама плакала. Не от счастья. Когда мне было семь, я съела чужую порцию в лагере. Вожатый сказал, что я больная. Я обиделась и съела ещё и его порцию. Когда мне было десять, я попробовала есть снег. Потому что думала, что он утоляет голод. Не утоляет. Просто холодно.
Она не знала, что это не голод.
Она не знала, что это жажда крови.
Она не знала, что без неё её тело медленно, но верно выживает, перерабатывая обычную еду с ужасающей эффективностью — потому что иначе она бы уже умерла. Её организм работал как старый, но очень настойчивый двигатель: ел бензин, но хотел авиационное топливо.
После уроков её вызвала классная руководительница. Пенсионного возраста, с добрыми глазами и большим опытом разговоров с трудными подростками. Но разговор с Дианой был для неё особенным.
— Диана, садись, — сказала она.
Диана села. Стул скрипнул. Подозрительно. Как будто предчувствовал, что разговор будет долгим.
— Я вызывала твою маму, — начала учительница. — Она сказала, что ты ешь за троих. Что не можешь наесться. Что постоянно усталая и бледная.
— Я просто голодная, — пожала плечами Диана.
— Ты была у врача?
— Была. Сказали, что генетическая аномалия. Клыки, цвет глаз, волос. И что голод — это нормально.
Учительница вздохнула. Она видела много учеников: с анорексией, с булимией, с пищевыми расстройствами всех мастей. Но чтобы ученица съедала пять пирожков за один присест — такое она видела только в документальных фильмах о диких животных.
— Я хочу, чтобы ты прошла полное обследование. В городской больнице.
— Зачем?
— Потому что я волнуюсь.
Диана хотела возразить, но не стала. Она тоже волновалась. Иногда она чувствовала, что внутри неё живёт что-то, что требует не еды, а чего-то другого. Она не знала, чего именно. Но иногда по ночам, когда луна была полной, она смотрела на свою руку и видела, как бледнеют пальцы, как вены становятся темнее, как клыки чешутся.
— Ладно, — сказала она. — Схожу.
Учительница облегчённо выдохнула.
— Спасибо.
Диана встала. Направилась к двери. На пороге остановилась.
— А там кормят? — спросила она.
— Что? — не поняла учительница.
— В больнице. Кормят? Говорят, там дают кисель и запеканку.
— Диана, ты серьёзно?
— Всегда серьёзна, когда речь идёт о еде.
Учительница закрыла лицо рукой.
— Иди уже.
Дома она снова открыла холодильник.
Пусто.
На полках — только запах вчерашней колбасы и надежда. Диана принюхалась. Надежда не пахла съедобным.
Мама оставила записку, приколотую магнитом к дверце: «Диана, я задержусь. Деньги на столе, купи себе ужин. Только, пожалуйста, не покупай всё мясо в магазине. Продавщица звонила, жаловалась, что после тебя пустые витрины».
Диана взяла деньги. Пять тысяч. Этого хватило бы на десять пачек пельменей, если брать по акции. А если найти магазин с уценённым товаром — то и на двенадцать.
Она вышла на улицу.
Вечер был прохладным, начало сентября, листья ещё не пожелтели, но воздух уже пах осенью и шаурмой — из ларька у метро. Диана завернула за угол и увидела магазин. "24 часа". Её любимое место.
Она взяла корзину. Потом вторую. Продавщица, увидев её, устало вздохнула.— Опять вы? — спросила она.— Опять я, — радостно ответила Диана.
Она прошла по рядам. Пельмени — три пачки. Колбаса — батон. Хлеб — две буханки (белый и чёрный, потому что надо разнообразие). Кетчуп — большую бутылку. Зачем кетчуп к пельменям? Затем, что без кетчупа они не такие вкусные. И без майонеза. И без горчицы. И без того странного соуса, который она однажды приготовила из кетчупа, майонеза, хрена и растопленного сыра.
В очереди на кассе за ней стояла старушка.
— Девушка, — сказала она. — Вы что, на свадьбу готовитесь?
— Нет, — ответила Диана. — Это мне.
— Одна?
— Одна.
Старушка перекрестилась.
Диана расплатилась. Взвесила пакеты. Каждый тянул килограммов по пять. Она взяла их в одну руку. Вторую оставила свободной — вдруг что-то ещё купить по пути.
Она вышла на улицу.
И в этот момент почувствовала странное беспокойство. Как будто за ней кто-то следил. Не как продавщица из магазина (та следила с чувством обречённости), а как-то иначе. Профессионально. Осторожно.
Она обернулась.
Никого.
Парк у дороги. Кусты. Фонари. Тень.
Тень?
Диана присмотрелась. В кустах, у самого тротуара, что-то мелькнуло. Не животное — слишком большая фигура. И не человек — слишком быстрая.
Она ускорила шаг.
Пакеты зашуршали, кетчуп брякнул о колбасу.
Диана не знала, что за ней следят.
Она не знала, что те, кто знают её истинную природу, давно ищут её. Те, для кого она — реликвия. Или оружие. Или ужин.
Она не знала, что её «генетическая аномалия» — это проклятие, которое передаётся по крови. Или дар, который нужно принять.
Она не знала ничего.
Она просто хотела домой. Съесть пельмени. С колбасой. С кетчупом.
Она сидела на кухне.
Пельмени варились в кастрюле. Диана сидела рядом и смотрела, как они кружатся в кипящей воде, как набухают, как становятся золотистыми от масла.
— Скоро вы сваритесь, — сказала она пельменям. — И я вас съем.
Пельмени не отвечали. Они были тактичным блюдом.
Луна светила в окно. Полная, яркая, какая-то наглая. Диана почувствовала странное тепло в груди. Как будто луна звала её. Как будто в лунном свете было что-то, чего не хватало её телу.
Она не знала, что вампиры чувствуют полнолуние.
Она не знала, что энергию луны можно пить как кровь.
Она просто смотрела и думала: «Красиво».
Пельмени сварились. Диана выключила плиту. Высыпала их в тарелку. Добавила кетчуп. Колбасу. Хлеб.
Ела она молча. Сосредоточенно. Как будто совершала священный ритуал, в котором нет места разговорам.
А в тени, за окном, стояла фигура.
Человек или не человек — невозможно разобрать в темноте. Фигура была высокой. Тонкой. С длинными волосами, которые шевелились без ветра.
— Нашлась, — прошептал голос. — Принцесса вампирша. И даже не помнит себя.
Фигура стояла и смотрела. На белые волосы. На красные глаза. На клыки, которые блестели в свете лампы.
— Как же ты дошла до такого, — прошептал голос. — Тебя искали сто лет. И нашли в школе, в каком-то захолустье. Питаешься пельменями. Ешь колбасу. Как животное.
Фигура постояла ещё минуту.
— Скоро, — сказала она. — Скоро ты всё узнаешь. Или не узнаешь. Или узнаешь, но уже не сможешь изменить.
Она растворилась в ночи. Бесшумно. Быстро. Как тень, которую выключили.
Диана доела пельмени. Вытерла тарелку хлебом. Выпила компот.
— Хорошо поела, — сказала она себе.
Она выключила свет, легла на диван и закрыла глаза.
И во сне ей снилась кровь.
Не страшная. Не отталкивающая.Тёплая. Родная. Живая.Она стояла посреди леса. Луна светила. В руке у неё был кубок. Красное вино? Нет. Гуще. Теплее. Живее.
— Пей, — сказал голос. — Пей, принцесса.
Она поднесла кубок к губам.
И проснулась.
В холодном поту. Дрожащая. Голодная. Не пельменей — чего-то другого. Чего-то, чего нельзя купить в магазине.
— Что это было? — спросила она у потолка.
Потолок, как и холодильник утром, не ответил.
Но Диане показалось, что в углу комнаты, там, где тень от шкафа встречалась с лунным светом, кто-то стоял. И молчал.
— Здесь никого нет, — сказала она себе.
Она была права. Фигура исчезла.
Но чувство, что за ней следят, осталось.
За окном светало.
Четвёртый день её новой жизни, о которой она не знала.