─ Что это дитя не плачет?
Цзя Шэ вытянул два пальца, пощупал сморщенное личико в пеленках, немного подождал, не дождался плача, счел это скучным, повернулся и вразвалочку ушел.
Младенец в пеленках распахнул угольно-черные глаза и безмолвно уставился на затянутый пылью полог.
Его звали Цзя Цзун, а родная мать испустила дух сразу после родов. За ним присматривала лишь старая служанка по фамилии Чжао, что давала три миски рисового отвара в день – ни капелькой больше.
Никто не ведал, что в тело этого младенца некогда заглянула чужая душа.
То была душа из иного мира; пробудившись в хаосе, она обнаружила, что ютится бок о бок с только что сформировавшейся изначальной душой.
Это был истинный Цзя Цзун – столь слабый огонек сознания, что он мог растаять в любую секунду.
Пришелец из другого мира поглядел на это крошечное создание и вздохнул.
─ Жаль, мне не по душе такое перерождение с захватом чужого гнезда.
С этими словами он рассмеялся.
─ Возвращаю я тебе твое тело.
Он не колебался и без малейшего сожаления выбрал саморастворение, передав крошечной изначальной душе и принесенное с ним пространство духовного источника, и весь свой багаж знаний, и всю силу собственной воли.
А та хилая изначальная душа инстинктивно впитала все дары чужака и окрепла.
В шесть месяцев он уже сидел, в восемь – ползал.
Цзя Цзун развивался куда быстрее сверстников.
Матушка Чжао всем твердила, какой у нее ладный да неприхотливый барчук: ни слез, ни капризов, ест мало, спит крепко.
Она ведать не ведала, что каждую ночь, стоило ей захрапеть, Цзя Цзун сглатывал по нескольку капель воды из духовного источника, а затем закрывал глаза, ощущая, как целительная прохлада медленно разливается по всем суставам и жилам.
Весной, когда ему исполнился год, матушка Чжао вынесла его во двор погреться на солнышке.
Как назло, Цзя Шэ возвратился из питейного заведения и шатающейся походкой пересекал проходную залу. Матушка Чжао торопливо прижалась с Цзя Цзуном к стене, опуская голову и не смея издати звука.
Вдруг Цзя Цзун протянул две крошечные ручки и вцепился мертвой хваткой в полу халата Цзя Шэ.
Матушка Чжао побелела от страха.
─ Сжальтесь, старший господин, маленький барчук еще неразумен.
Цзя Шэ качнуло от неожиданного рывка, и он опустил взгляд на мальчишку, который ни за что не отпускал его одежды.
Цзя Цзун не заплакал, а напротив – растянул губы в улыбке, обнажив четыре прорезавшихся молочных зуба.
Цзя Шэ опешил, а после громогласно расхохотался.
─ А силенок у мацака не занимать. Старуха Чжао, выдавай-ка ему отныне по две лямки серебра в месяц на ту комнату.
С той поры Цзя Цзун сделался единственным из побочных сыновей в особняке Жунго, на которого Цзя Шэ удосужился взглянуть с одобрением.
Летом, когда мальчику исполнилось три года, кухонная поварюха, старуха Сунь, урезала паек матушке Чжао, подменив ее мясные блюда соевым творогом – и так продолжалось полмесяца. Матушка Чжао не смела пикнуть и сносила всё молча.
Цзя Цзун заметил это однажды после полудня, когда застал матушку Чжао в уголке за вороватым жеванием сухой лепешки. Он постоял немного под навесом, ничего не сказав, и зашагал прочь.
И направился он вовсе не в свою комнату.
На кухне стоял шум и гам. Старуха Сунь, уперев руки в боки, отчитывала у очага служанку, разжигающую огонь; брызгала слюна, и во всем помещении никто не смел поднять глаз. В большом чугунном котле на плита клокотала свежесваренная каша, испуская густые клубы пара.
Когда Цзя Цзун переступил порог, перебиравшая у дверей зелень девка первая увидела его, замерла, но окликнуть не успела.
Он уже подошел к плите.
Старуха Сунь боковым зрением уловила чью-то тень, скосила глаза и увидела трехлетнего пацанёнка. Она уж было собралась обругать его, как вдруг заметила, что Цзя Цзун вцепился обеими ручонками в самый край огромного, в полроста человека, чугунного котла.
На кухне на мгновение воцарилась тишина.
Этот котел вместе с варевом весил никак не меньше тридцати-сорока цзиней, и даже двум взрослым служанкам управиться с ним было тяжело.
Цзя Цзун приподнял котел прямо вместе с кашей.
Челюсть старухи Сунь отвисла и не закрывалась.
Не спеша и не меняя шага, Цзя Цзун донес котел до старухи Сунь и крутанул руками, опрокидывая кипящее варево прямо ей под ноги на синий кирпичный пол.
С плеском брызги разлетелись во все стороны, обдав ее ноги и ступни. Старуха Сунь взвыла диким голосом, подпрыгнула и рухнула назад, усевшись прямо на пол, и заходилась в мелкой дрожи от ожогов.
По кухне пронеслась гробовая тишина. Потрескивание дров в печи звучало оглушительно отчетливо.
Цзя Цзун швырнул пустой котел обратно на плиту с громким стуком. Он повернул лицо к трясущейся на полу старухе Сунь и выговорил ровным, без единой эмоции голосом:
─ Каким отныне должно быть меню матушки Чжао?
Губы старухи Сунь долго дрожали, прежде чем из нее выдавилось: ─ Три блюда и суп, мясо к каждой трапезе.
─ Запомнила?
…
─ Запомнила… запомнила.
Цзя Цзун не проронил больше ни слова и зашагал прочь. Люди на кухне сами собой расступились, освобождая ему дорогу.
С того самого дня матушка Чжао питалась лучше некоторых наложниц в усадьбе. Стоило обитателям кухни заметить Цзя Цзуна, как они обходили его стороной, а старуха Сунь и вовсе не смела поднять на него глаз.
…
В тот вечер, изрядно выпив вина, Цзя Шэ вернулся в усадьбу и шатающейся походкой направился в свои покои.
Проходя мимо двери кабинета, он вдруг уловил изнутри какой-то шорох.
Звук был негромким, но в кабинет Цзя Шэ отроду никто не смел заглядывать без спросу – даже убираться горничные заходили лишь в его присутствии.
Сердце его екнуло, хмель вмиг выветрился наполовину. На цыпочках пробравшись к самому окну, он слюнявил палец, проткнул оконную бумагу и заглянул внутрь.
В дальнем углу кабинета имелась потайная дверца – там располагалась личная сокровищница Цзя Шэ.
Нынче дверца была распахнута настежь, и у порога примостилась маленькая фигуринка. Сидя спиной к входу, она возвышалась перед тем самым окованным латунью красного дерева сундуком.
На крышке сундука красовались ровно четыре массивных замка, заказанных у лучших южных мастеров – таких прочных, что их хватило бы на три поколения вперед.
И сейчас все четыре замка висели на петлях в целости и сохранности.
Но сам сундук был открыт.
Цзя Шэ протер глаза и подался ближе.
Замки никто не отпирал – их вырвали из крышки вместе с крепежными проушинами.
Проушины отлили из чистой латуни и вмонтировали в красное дерево на толщину большого пальца; теперь же все четыре железяки торчали с обломанными, ярко блестящими на изломах концами, словно их выдернули из древесины грубой, звериной силой.
На крышке сундука отпечатались неглубокие вмятины от пальцев.
Ярость всколыхнулась в груди Цзя Шэ горячей волной, и он заметался поблизости в поисках хоть какой-нибудь палки.
За дверью стояла толстая, с человеческую руку, тяжелая мармоваая дубинка.
Схватив ее, он с размаху распахнул ногой дверь и влетел внутрь.
─ Паршивый воришка, удумал грабить собственного отца!
Не разобрав впотьмах, кто там примостился на полу, он взмахнул дубиной и обрушил ее сверху со всей дури.
Удар пришелся в полную силу.
Рассекая воздух свистом, упругая древесина обрушилась прямо на спину незваного гостя.
Раздался сухой треск, и дубина переломилась пополам.
Верхний обломок со свистом отлетел в сторону, врезался в стену, оставив рваную дыру в пейзажном свитке, а затем отскочил и дважды прокатился по полу.
Сжав в кулаке оставшуюся половину палки, Цзя Шэ почувствовал, как онемело основание ладони, и застыл на месте.
Сидящий на полу даже не шелохнулся.
Цзя Шэ не желал верить глазам.
Он бросил обломок, нагнулся и подхватил у стены бамбуковый шест для занавесок.
То был толщиной в запястье старый, отслуживший не один десяток лет бамбук – крепчайший на зависть.
Ухватившись обеими руками, он отступил на шаг, замахнулся пошире и снова ударил.
Бамбуковый шест грохнул о чужую спину и со звонким хрустом раскололся надвое.
Края разломов торчали неровными зубьями, а по полу разлетелись щепки.
Тяжело дыша, Цзя Шэ швырнул обломки на пол.
Переведя взгляд с разбитых палок на фигуру, которая за все время не качнулась ни на дюйм, он наконец разглядел лицо Цзя Цзуна.
Тот сидел на корточках, запрокинув голову и глядя прямо на него.
Ни единой эмоции на лице – безмятежное, словно ничего и не произошло.
─ Тятя.
Голос звучал ровно и буднично, точь-в-точь как при случайной встрече во дворе.
Цзя Шэ окинул взглядом его руки, а затем скользнул глазами к сундуку.
Резко оттолкнув Цзя Цзуна, он присел на корточки и принялся шарить внутри.
Он помнил отчетливо: в ларе лежало триста лянов серебра, а теперь осталось едва ли двести.
─ Не хватает сотни лянов!
Вскочив на ноги, он встряхнул Цзя Цзуна за рукав.
Рукава висели свободно, в них не было ни малейшего намека на тяжесть.
Он ухватился за другой рукав и снова тряхнул – та же пустота.
─ Какая еще сотня?
─ Не прикидывайся дурачком. Я из-за окна все видел: серебро было у тебя в лапах, куда дел?
Цзя Цзун растопырил ладони, раскинув пять пальцев, и даже повернул их тыльной стороной к отцу.
Руки чисты, как у младенца, нет и намека на медный грош.
Цзя Шэ полез за воротник мальчишки, заглядывая внутрь.
Потом снова присел, заглядывая за сундук, заглянул под книжные полки и даже проверил пространство за дверью.
Пусто.
Десять слитков серебра – это тебе не ягода ююбы, в зубах не спрячешь, куда они делись?
Выпрямившись, Цзя Шэ долго сверлил сына взглядом.
─ Ты проглотил серебро?
─ Не глотал. ─ Цзя Цзун похлопал себя по животу. ─ Глянь, плоский.
─ Так серебро что, крылья отрастило и улетело?
─ Я же не серебро, откуда мне знать, летало оно или нет.
Цзя Шэ рухнул в кресло, грудь его тяжело вздымалась.
На столе сиротливо белели четыре сломанных замка со сверкающими сколами проушин.
На полу валялись щепки от дубин и бамбуковых шестов, а на стене продолжала осыпаться штукатурка вокруг зияющей бреши.
Внезапно до него дошло нечто странное.
Он резко вскинул голову.
─ Погоди-ка. Мальчишка, я тебя охаживал изо всех сил, а тебе хоть бы хны?
─ Не больно.
Цзя Шэ поднялся, ощупал голову Цзя Цзуна, помял ему руки, плечи, спину.
Только что он бил со всей дури, вкладывая всю злость, и по звуку ломающегося дерева прекрасно понимал мощь ударов.
Однако на макушке ребенка не было даже шишки, одежда порвалась в нескольких местах, а кожа под ней осталась целой и невредимой.
Он взял лежавшие на столе замки и поднес к свечному огню.
Проушины были вырваны прямо из дерева, края металла загнулись наружу.
Он попытался согнуть пальцами другую уцелевшую проушину на сундуке – кожа на пальцах побелела от напряжения, а железо даже не шелохнулось.
Врожденная божественная сила, тело из стали и меди.
Эти восемь иероглифов сами собой всплыли в голове Цзя Шэ.
Опустив взгляд на невозмутимое лицо Цзя Цзуна, он почувствовал, как в груди поднимается сложная, неопределенная буря чувств.
Тут было и изумление, и досада, и крошечная толика того, в чем он сам себе боялся признаться.
Глубоко вздохнув, он вернулся к сути дела:
─ Зачем тебе понадобилось мое серебро?
─ Капитал коплю.
─ Какой еще капитал?
Цзя Цзун принялся загибать пальцы, объясняя отцу: ─ По сотне лянов в год, к двадцати годам как раз наберется на собственный домик и молодую жену.
От услышанного у Цзя Шэ глаза чуть не вылезли из орбит: ─ Тебе всего четыре года, а ты о женитьбе рассуждаешь!
─ Рано или поздно все женятся.
Цзя Шэ разинул рот и долго не мог его закрыть.
Глядя на серьезную физиономию Цзя Цзуна, он подумал, что мальчишка явно не в себе.
─ И этот капитал ты решил таскать у отца?
─ Угу. ─ Цзя Цзун кивнул с самым естественным видом. ─ Раз ты свое серебро мне добровольно не отдаешь, приходится брать самому.
─ Ты еще и оправдываешься? Прежде чем взять, спросить разрешения у отца не пробовал?
─ А если бы спросил, отдал бы?
─ И не подумал бы!
─ Ну вот и всё. ─ Цзя Цзун поднялся и отряхнул пыль с колен.
Цзя Шэ так разъярился, что готов был схватить обломок палки, но, глянув под ноги на груду щепок, лишь ткнул в нос сыну указательным пальцем: ─ А ну встань смирно!
Цзя Цзун вытянулся по струнке.
─ Чтобы впредь больше ни единого ляна!
─ Угу.
─ Что значит «угу»?
─ Понял.
─ Что значит «понял»? Больше не возьмешь вообще или перестанешь лазить именно в этот сундук?
Цзя Цзун подумал: ─ Больше не полезу в этот сундук.
У Цзя Шэ чуть дыхание не перехватило: ─ В другие сундуки тоже нельзя! К моим вещам вообще нельзя прикасаться!
─ Угу.
Цзя Шэ сделал несколько глубоких вдохов, внушая себе, что злиться вредно.
Да и толку от злости: не ударишь – не больно, не отругаешь – не проймет.
Мальчишка стоит хоть бы хны, а он сам вспотел как мышь.
Выпрямившись, он указал на дверь:
─ Проваливай к себе в комнаты.
Цзя Цзун затопал ножками и вмиг скрылся из виду.
Цзя Шэ снова опустился в кресло, оглядывая учиненный разгром.
Обломки тяжелой дубинки, щепки бамбука, четыре изуродованных замка, дыра в картине и испарившаяся сотня лянов.
Главный виновник сбежал, не оставив ни единого объяснения.
Просидев так добрую половину часа, он выругался в сердцах: ─ Вот сусенок паршивый.
И тут же поймал себя на мысли, что это даже забавно.
Малец выдержал несколько ударов без единой царапины, голыми руками выломал четыре латунных замка да еще и растворил в воздухе сотню лянов.
А если вспомнить второго сына законной жены, того самого, что родился с нефритом во рту? О Цзя Баоюе знает вся столица, но способен ли Цзя Баоюй голыми руками гнуть латунь?
Нет.
А его, Цзя Шэ, сын – может.
…
В последующие годы Цзя Цзун примерно в одно и то же время наведывался в сокровищницу Цзя Шэ, неизменно унося ровно по сто лянов – ни больше ни меньше.
Цзя Шэ, разумеется, пытался защищаться.
В первый год он сменил латунные замки на железные. В итоге проушины железных замков оказались выломаны так легко, будто ломали сухую лучину.
На второй год он повесил утолщенные медные замки с дужками толщиной в детское запястье.
Но их постигла та же участь: на крышке сундуца прибавилось несколько отпечатков пальцев, куда более глубоких, чем в прошлом году.
На третий год озлобленный Цзя Шэ отыскал кузнеца и заказал пару кованых стальных замков с проушинами в палец толщиной; кузнец бил себя в грудь, уверяя, что этот замок не осилить даже молотом.
В итоге проушины оторвались вместе с куском крышки сундука.
Дело было не в прочности замков – доска сундука не выдержала.
На четвертый год Цзя Шэ обзавелся сундуком с обитыми железом углами и дополнительным железным обручем поверх.
Железный обруч сплющило в форме лошадиной подковы, а сундук все равно открыли.
На пятый год Цзя Шэ перенес сундук в самый дальний угол хранилища, а на дверь повесил массивный замок.
В итоге дверной замок остался цел и невредим, ключ по-прежнему висел у отца на поясе, но сундук в сокровищнице снова был взломан, а серебро испарилось.
Цзя Шэ до сих пор не мог постичь, каким образом этот мальчишка пробирался внутрь.
Позднее он бросил попытки уберечь добро.
С наступлением заветного дня он просто клал в ларец сотню лянов, поутру заглядывал туда: сундук открыт, серебра нет.
Поглазев на пустой ящик, он выругивался, захлопывал крышку и уходил.
Однажды Цзя Шэ не выдержал, подстерег Цзя Цзуна во внутреннем дворе и спросил: ─ Не мог бы ты грабить кого-нибудь другого?
На что Цзя Цзун ответил после короткой паузы: ─ Брать у отца – не грабеж, а вот обирать чужих людей – это уж точно воровство.
Цзя Шэ от такой наглости три дня не мог взять в рот ни крошки.