Выбравшись через заднюю стену особняка Ванов, Чжао Чэ отряхнул ладонями пыль с подола. Бахрома на обшлагах от хлопков лишь сильнее растрепалась; он помедлил секунду-другую и бросил это занятие.
─ Мне нужно переодеться, ─ бросил он Цзя Цзуну и Сюэ Паню, сложил руки в приветствии и зашагал прочь.
Сюэ Пань, морщась и гримасничая, потёр поясницу, поднялся с земли и пристроился позади Цзя Цзуна.
Они вместе с Цзиньганом вернулись в особняк Жунго.
Привратник, старик Лю, сидел на пороге и лузгал арахис. Издалека заприметив, как из-за угла сворачивает Третий молодой господин, а за ним высится мохнатая черная громадина, он прищурился.
Приглядевшись и поняв, что эта тварь передвигается на четырёх лапах, но при этом возвышается над человеком почти на голову, он выронил из рук всю шелуху – она усыпала крыльцо.
Когда Цзиньган проходил мимо ворот, то бросил на старика косой взгляд и оскалил пасть.
Старик Лю брякнулся прямо на порог задом, а очищенные орехи раскатились далеко по дорожке.
Шагнув во второй внутренний двор, они застали матушку Чжао: та дремала в плетёном шезлонге под навесом, подставляя лицо ласковому солнцу.
Здесь стояла тишина. Они жили вдвоём с Цзя Цзуном, и пусть восточный флигель не отличался суетой прочих покоев большого дома, зато был полон умиротворения.
Услышав шаги, она приоткрыла один глаз. Сперва её взгляд упал на Цзя Цзуна, и она уже собиралась снова сомкнуть веки, как вдруг заметила за его спиной исполинский мрачный силуэт.
Матушка Чжао резко вскинулась в кресле.
─ Третий господин, это еще что за чудо-юдо? ─ изумленно выдохнула она.
─ Обезьяна, ─ последовал ответ.
Цзиньган в упор уставился на матушку Чжао и оскалился, обнажив два ряда жутких белоснежных клыков.
Старуха машинально откинулась назад.
Цзя Цзун занес руку и отвесил горилле увесистый подзатыльник. Зверь от удара клюнул носом прямо в каменные плиты, глухо стукнувшись подбородком.
Полежав так с ошарашенным видом пару мгновений, он медленно поднялся, переволнованно переводя взгляд то на Цзя Цзуна, то на матушку Чжао, и послушно захлопнул пасть.
Матушка Чжао поочерёдно оглядела зверя и юношу.
─ А нрав-то крутой, ─ процедила она.
─ Жить захочет – поумнеет, ─ отрезал Цзя Цзун.
Цзиньган уселся прямо посреди двора, хлопая глазами с блюдце величиной, затем положил массивную челюсть на плечо матушке Чжао и преданно затерся о неё.
Старуху качнуло от этого тычка, но она похлопала зверя по башке, которая запросто превосходила размером таз для умывания: ─ Ладно уж, получил по заслугам, а соображалка работает, просек, кому кланяться.
Она покосилась на Цзя Цзуна: ─ Самец или самка?
─ Самец.
─ Жрёт сколько?
─ Понятия не имею.
─ В еде перебирает?
─ Только зелень жует.
Матушка Чжао взяла со столика подле шезлонга персик и протянула Цзиньгану. Тот проворно загреб фрукт лапой, целиком засунул в пасть, пару раз хрустнул, а затем выплюнул косточку – та со звонким стуком покатилась по плиткам. После чего он вновь водрузил голову на плечо старухе, принявшись ластиться с удвоенным усердием.
Матушка Чжао расплылась в улыбке.
─ Ну и ладно, прокормим, не убыток. Всяко полезнее тех дармоедов у ворот, что только миски просиживают. Теперь с таким охранником во дворе и бродячая кошка носа не сунет. ─ Она хлопнула зверя по животу. ─ Всё, хорошь тереться, дуй вон к той стене, садись сторожить.
Цзиньган послушно поплелся к основанию ограды, выбрал местечко, куда падали лучи солнца, уселся на землю и прикрыл глаза.
Сюэ Пань сбоку наблюдал за этой сценой, комично кривя губы: ─ Матушка Чжао, неужто вам ни капельки не страшно?
─ С чего бы мне бояться? ─ фыркнула та.
Сюэ Пань открыл было рот, окинул взглядом гориллу, затем матушку Чжао, и, придерживая рукой поясницу, с трудом поднялся на ноги.
─ Ну ладно, пожалуй, пойду к себе во двор Грушевого Аромата. Третий господин, впредь к тебе в гости я буду захаживать с опаской. ─ И, сильно хромая, он покинул восточный флигель.
Цзя Цзун сжевал пару свежих марципановых лепешек, что испекла матушка Чжао, вытер руки и тоже вышел из двора, направляясь прямиком в кабинет Цзя Шэ.
Цзя Шэ полулежал в кресле, потягивая чай. Наконец-то выдался спокойный денек: никто не прибегал жаловаться, никто не докладывал, что этот негодяй снова разгромил чью-то лавку.
Он уже поднёс пиалу к губам, как вдруг в кабинет торопливо ввалился слуга.
─ Ваша светлость, Третий молодой господин пожаловал.
Цзя Шэ бросил взгляд на порог.
Цзя Цзун перешагнул порог, волоча за собой тяжелый полотняный мешок. Он с глухим стуком швырнул его на стол. Горловина мешка развязалась, обнажив тусклый блеск серебряных слитков.
Глаза Цзя Шэ прилипли к этому мешку. Он мгновенно отставил пиалу и рявкнул в сторону окна:
─ Лай Да! Живо разнеси весть, будто отец твой хворает и никого не принимает!
Голос Лай Да донесся из-за двери: ─ Хозяин, а что за хворь?
─ Острая лихорадка! Никого не пускать!
Цзя Цзун толкнул мешок по столешнице в сторону отца.
─ Я зашёл попрощаться.
─ Стоять, ─ Цзя Шэ вцепился пальцами в его плечо, не отрывая взгляд от лежащего на столе богатства, и сглотнул вязкую слюну.
Этот паршивец обычно отделывался жалкой горстью мелкой монеты, неужто сегодня солнце взошло на западе?
─ Сперва растолкуй, откуда здесь серебро.
─ Доля от прибылей.
─ Доля? ─ голос Цзя Шэ взлетел на пол-октавы, после чего он испуганно приглушил его. ─ С каких пор доли такие увесистые? Твой отец хоть и падок до денег, но умом не обделён. От одного взгляда на это серебро у меня ладони горят. Выкладывай, на этот раз ты управу Шуньтянь разгромил или опять снёс чью-то лавку?
─ Ни то ни сё.
─ Так откуда деньжищи?
─ Выручка улицы Нинжун за второе полугодие.
Цзя Шэ опешил.
─ С улицы Нинжун? ─ Он шумно выдохнул, откинулся на спинку кресла, но тут же сообразил, что сидит неподобающе, и выпрямился. ─ Постой-ка. Второе полугодие? Разве расчет не производился ежемесячно? С каких пор перешли на полугодовой?
─ С сегодняшнего дня.
─ Кто это удумал?
─ Я.
─ С какой стати?
─ Каждые тридцать дней – слишком хлопотно. Раз в полгода – проще.
Цзя Шэ судорожно вздохнул и принялся барабанить пальцами по столешнице: ─ А мне хлопоты не в тягость.
─ А мне в тягость.
Цзя Шэ раззявил рот, но весь запас возражений застрял у него в горле.
Протянув руку, он раздвинул края мешка, являя миру аккуратно уложенные рядами слитки казенного серебра – каждый весом ровно по пять лянов.
Он вывалил содержимое на стол, и серебро звонкой россыпью покрыло добрую половину крышки. Пересчитав слитки, он насчитал ровно тридцать шесть штук – в общей сложности сто восемьдесят лянов.
В уме его мгновенно зашевелились счёты.
Тридцать шесть лавок, с каждой по пять лянов ежемесячно – итого сто восемьдесят лянов в месяц. Двадцать процентов от этой суммы составляют тридцать шесть лянов за месяц. За полгода должно было накопиться двести шестнадцать лянов. Но на столе лежало лишь сто восемьдесят – не хватало тридцати шести лянов.
─ Здесь недостача, ─ он поднял глаза на Цзя Цзуна. ─ Тридцать шесть лавок, двадцатипроцентная доля за полгода – это двести шестнадцать лянов. А тут всего сто восемьдесят.
─ Павильон Ваньхуа поднял расценки.
─ Поднял расценки? ─ зрачки Цзя Шэ задвигались. ─ В прошлый раз ты утверждал обратное.
─ Хозяйка сама взвинтила цену с двадцати до пятидесяти лянов.
─ Сама взвинтила? ─ Цзя Шэ вновь привалился к спинке, обдумывая услышанное.
После того как страсти в столичном войске улеглись, мадам из павильона Ваньхуа была готова молиться на этого сорванца как на живое божество. То, что она добровольно подняла ставки, в общем-то, укладывалось в рамки разумного.
─ И всё равно не сходится. Раз она прибавила тридцать лянов, за полгода набежало лишних сто восемьдесят лянов. Моя доля с этой суммы должна возрасти на тридцать шесть лянов. Всего должно быть двести пятьдесят два ляна. С чего вдруг убыток?
─ Доходы павильона Ваньхуа идут по отдельной статье, их посчитаем в конце года.
Цзя Шэ снова открыл рот.
Если надбавка откладывается до конца года, то сейчас это равносильно её отсутствию – во всяком случае, за истекшее полугодие.
Он в упор уставился на серебряную горку, ощущая, как в груди снова заныло.
─ По-твоему, родной отец – круглый дурак, которого так легко провести?
─ Угу.
Цзя Шэ захлопнул рот. Подтянув к себе пиалу, он сделал глоток – чай оказался свежезаваренным кипятком, и он шумно отпрянул, обжегшись.
Вернув пиалу на место, он решил больше не пререкаться с сыном. Серебро-то в конце концов настоящее.
─ Сто восемьдесят лянов. Моя доля вся здесь?
─ Вся.
Цзя Шэ ещё с минуту поизучал взглядом серебро, после чего резко повернулся к окну и заорал:
─ Лай Да! Отменяй приказ, старик здоров!
Голос управляющего донесся откуда-то из глубины сада: ─ Хозяин, так что за хвороба-то у вас была?
─ Меньше болтай!
Напустив на себя более или менее невозмутимый вид, Цзя Шэ махнул рукой в сторону Цзя Цзуна.
─ Ещё дела есть? Если нет, то свободен, серебро я забрал.
─ Есть ещё одно дело, ─ бросил Цзя Цзун.
Рука Цзя Шэ зависла в воздухе. Он так и знал: сто восемьдесят лянов даром не даются.
─ Выкладывай.
─ Я взял под контроль сбор дани на улице Чжуньшунь.
Рука Цзя Шэ медленно вылезла из рукава, а на лице застыло выражение человека, у которого с груди только что сдвинули валун, но тут же приложили сверху ещё более тяжелой глыбой.
─ Улица Чжуньшунь, ─ он словно пробовал ядовитый фрукт на вкус. ─ Разве я тебе не наказывал обходить её десятой дорогой?
─ Наказывал.
─ И ты давал слово.
─ Не давал.
Цзя Шэ напряг память: вчера в парадном зале он зажал этому сорванцу рот рукой и волок за колонну, отчитывая добрую половину дня, а тот с начала и до конца лишь кивал, но заветного слова «обещаю» так и не произнёс.
─ Но ты же кивал!
─ Кивал, значит понял. А понял – не значит пообещал.
Уголки рта Цзя Шэ задергались в нервном тикe. Ругаться не имело смысла: дело уже сделано, а попусту тратить слюну он не собирался.
─ И кто собирает эту дань?
─ Не я.
─ А кто?
─ Чжао Чэ.
─ Какой еще Чжао Чэ?
─ Тот самый наследник князя, что приходил вчера.
Цзя Шэ рухнул обратно в кресло, нахмурив брови:
─ Наследник княжеского дома Чжуньшунь собирает для тебя дань?
─ Угу.
─ С какой стати ему на тебя горбатиться?
─ Он мой младший братушка.
─ Ты сам-то веришь в этот бред? ─ Цзя Шэ всплеснул руками от смеха и ткнул в Цзя Цзуна пальцем. ─ Ты кто такой, а он кто такой?!
─ Я разломал стену и спросил, страшно ли ему. Он сказал – страшно, и сразу согласился.
─ Ты что же, угрожал княжескому сыну?! ─ взвизгнул Цзя Шэ, в отчаянии топоча ногами.
─ Вовсе нет, мы просто потолковали.
─ Называешь угрозы после разрушения чужой стены «толкованием»?
─ Именно так.
Цзя Шэ сверлил его взглядом добрую минуту, после чего тяжело опустился на сиденье.
─ Я тебе бестолковке твердил сотню раз, что с княжеским домом Чжуньшунь связываться нельзя, но в одно ухо влетело, в другое вылетело!
─ Я всё запомнил.
─ И всё равно пошел напролом?
─ Я его не обижал.
─ Разнес им стену да еще заставил наследника прислуживать – по-твоему, это называется «не обидел»?
─ Не можешь одолеть в драке – примкни к нему. Теперь он наш человек.
Цзя Шэ занес было руку для удара по столу, но на половине жеста передумал. Лицо его побагровело от подступившего к горлу кома: ни выплюнуть, ни проглотить.
Трясущимся пальцем он ткнул в сына, а затем обессиленно откинулся назад, цеди́в сквозь зубы:
─ Извращенная у тебя логика.
─ Но логика же.
Цзя Шэ смолк. Откинувшись на спинку, он молча уставился на груду серебра.
─ А с доходов улицы Чжуньшунь мне какая доля?
─ Никакой.
─ Раз никакой, то к чему вообще заводить этот разговор?
─ Просто поставить в известность.
У Цзя Шэ задергалось веко. ─ Поставить в известность? Сто восемьдесят лянов – это доля с Нинжун, она имеет ко мне отношение. А про улицу Чжуньшунь ни слова, и она тоже моя?
─ Улица Чжуньшунь к вам не относится.
─ С какой это стати? ─ Цзя Шэ громыхнул кулаком по столу. ─ Не будь улицы Нинжун, откуда бы взялась улица Чжуньшунь? Не будь моего генеральского имени, разве признал бы тебя этот княжич? Не водись ты с ним, стал бы собирать дань?
─ На улице Чжуньшунь используют имя не ваше.
─ А чье же?
─ Чжао Чэ.
Цзя Шэ на секунду потерял дар речи.
─ Отец растил тебя столько лет, по твоему это легко?
─ Меня матушка Чжао растила.
─ А кто жалованье матушке Чжао платит?
─ Старой госпожи казна.
─ А в казну старой госпожи откуда деньги капают?
Цзя Цзун призадумался: ─ От дедушки.
Цзя Шэ захлопнул рот. Схватив пиалу, он сделал большой глоток, с грохотом поставил её обратно и поднял один палец.
─ Десятую часть.
─ Не дам.
─ Десятую часть, ─ Цзя Шэ застучал пальцем по столу. ─ Всего одну десятую, и с этой минуты, каких бы бед ты ни натворил, отец прикроет тебя собственной грудью.
─ Вы и так меня прикрываете.
─ Теперь всё иначе! Раньше это было по отцовской любви, а теперь – на договорных началах, суть совершенно разная.
Цзя Цзун с сомнением нахмурился, словно силясь отыскать изъян в этой филигранной мысли.
─ И в чем же разница?
─ Отеческая любовь штука ненадежная, а вот контракт – вещь нерушимая, ─ с абсолютно серьезным видом изрек Цзя Шэ. ─ Отцовская любовь порой подводит, а контракт никогда.
Цзя Цзун почесал затылок, находя рассуждение вполне здравым.
─ Уговор дороже денег.
Цзя Шэ протянул руку.
Цзя Цзун хлопнул его по ладони, развернулся и вышел.
В кабинете воцарилась тишина. Цзя Шэ остался сидеть в одиночестве, методично перекладывая серебряные слитки обратно в мешок: один за другим, ровными рядами. Все тридцать шесть штук. Сто восемьдесят лянов в кармане, да плюс десятая доля с улицы Чжуньшунь. Вроде бы в убытке не остался. Но на душе скребли кошки.
Он мысленно вернулся к только что состоявшемуся диалогу.
Наследник княжеского дома Чжуньшунь не сдюжил в драке, а потому примкнул к пареньку. Сам же Цзя Шэ тоже спасовал перед сыном, а теперь сидит и пересчитывает за него монеты. Чем тогда он отличается от этого Чжао Чэ?
Он вытащил руку из рукава и оглядел ладонь, по которой только что хлопнул сын.
─ Ишь ты, складно звонит, пройдоха.
Оставив пустую пиалу на столе, он вдруг вспомнил кое о чем.
─ Полугодовой расчет означает, что во втором полугодии он даже нос сюда не сунет?
Ответа из углов кабинета не последовало.
Цзя Шэ откинулся на спинку сиденья: чем больше он думал об этих ста восьмидесяти лянах, тем противнее становилось на душе.
Сын явился не затем, чтобы справить здоровье или вымолить прощение – он пришел всего лишь поставить перед фактом.
Поставил перед фактом, швырнул серебро на стол и испарился. Кто из них здесь отец, а кто – родитель?![
Тщательно завязав горловину мешка, он окинул его долгим взглядом.
Как ни крути, а серебро настоящее.
Вот только привкус у этой победы больно паршивый.