Том 1 Глава 6

Глава 6. Инквизитор ереси

«Настоящий мастер лжи… никогда не говорит неправды?»

Лэйман размышлял над этими словами, и в его душе зарождалось смутное предчувствие.

Неужели «Книга для Божественного Зла» дает ему подсказку? Чтобы пройти испытание инквизиции, ему следует говорить не ложь, а… «правду»?

— Но я даже не видел, как выглядит инквизитор. Откуда мне знать, что он хочет услышать? — Лэйман вздохнул. — «Книга для Божественного Зла», только не подводи меня… Хм, «Мастер земледелия». Я запомню тебя на всю жизнь.

Он закрыл «Книгу для Божественного Зла». Тяжелый том превратился в поток света и проник в его ладонь. Кожа на руке внезапно обожглась, а затем быстро остыла.

Остается ждать завтрашнего дня, импровизировать и действовать по ситуации!

***

Полдень следующего дня.

В черную темницу прибыл заместитель начальника тюрьмы Эйтон, ответственный за ее охрану.

Сегодня утром, прибывшие с ежемесячным грузовым судном два старших инквизитора, едва успев разместить багаж, сразу же потребовали допросить заключенного. Заместитель начальника Эйтон восхитился их усердием. С такой скоростью к вечеру этого дня они смогут приговорить этого еретика к казни!

Проявив гуманность, Эйтон из кухни принес заключенному миску каши с размоченным хлебом как последний, роскошный ужин перед казнью. Надеясь, что он спокойно уйдет к Богу Рассвета, исповедуя свои грехи.

— Заключенный 1154! Твой обед! Съешь побыстрее и идем со мной!

Этот заключенный, который раньше всегда вопил «Я невиновен!», сегодня вел себя не по правилам: молча съел свой последний ужин, послушно закованный в наручники, и отправился вслед за заместителем начальника Эйтоном из черной темницы.

Эйтон, разумеется, не верил, что этот социальный паразит мог исправиться и стать примерным заключенным. Скорее всего, он узнал о прибытии инквизиторов и отказался от борьбы.

В таком случае, Эйтон предпочитал покладистых заключенных. Единственное, что его раздражало, это то, что заключенный 1154 все время озирался по сторонам, хотя уже должен был умереть.

— Не смей глазеть по сторонам! — недовольно сказал заместитель начальника. — Ты ведь не на экскурсии!

Заключенный 1154 тут же поник, сжался в маленький комочек, будто бы раскаиваясь в своем поведении.

— Прошу прощения, сэр, просто я никогда не видел такой величественной тюрьмы, поэтому не смог удержаться… Вы, должно быть, очень уважаемый человек, раз можете здесь работать!

Его покорность была крайне приятна, а похвала в адрес «Мыса» (и лично заместителя начальника Эйтона) заставила его расцвести.

— Ха, конечно, — с некоторой самодовольностью сказал Эйтон, и его речь стала более оживленной. — Если проработать здесь пять лет, можно получить повышение до Святого Города. Чтобы устроиться на службу в гвардии Святого Города, такой базовый опыт необходим. Тюрьма «Мыс» это кузница кадров для Святой Земли… как его там…

— Колыбель, — закончил за него заключенный 1154.

— Да! У тебя, малый, неплохой словарный запас, — Эйтон все больше убеждался, что этот заключенный подаёт надежды. — Ну, смотри тогда внимательно, у тебя не так много шансов увидеть нашу тюрьму «Мыс»!

Он был поистине великодушен! Разве Бог Рассвета не учил людей быть снисходительными? Он сделал еще один шаг на пути к исполнению божественных заповедей!

Бронзовый знак эмблемы Бога Рассвета на нагруднике Эйтона засиял еще ярче!

…………

Ха, как легко его обмануть.

Лэйман криво усмехнулся про себя, косо поглядывая на выпрямившегося, задравшего нос заместителя начальника.

Он общался с заместителем начальника уже несколько дней и прекрасно знал, что этот человек любит порисоваться и испытывает странную гордость за тюрьму «Мыс», словно работа здесь возвеличивает его предков.

Теперь, получив навык «Виртуозное актерство», Лэйман мог одним взглядом на мимику и позу собеседника разгадать его мысли:

Достаточно было показать перед заместителем начальника страх и польстить его профессионализму, чтобы тот совершенно потерял бдительность.

Наконец Лэйман мог открыто «осмотреть» тюрьму. Когда его доставили сюда, была ночь, а на голову надели черный мешок, так что он даже не представлял, как выглядит тюрьма в целом. Теперь он собирался воспользоваться случаем, чтобы изучить планировку и подготовиться к будущему побегу.

Это место было скорее крепостью на морском утесе, чем тюрьмой: с трех сторон море, а с четвертой не только барбакан, но и две дозорные башни. Через узкие окна Лэйман видел патрулирующих стражников. На площади у главных ворот стояла мрачная гильотина; палач в маске плескал на землю воду… возможно, чтобы легче было смывать кровь.

Конструкция тюрьмы была призвана защищать не только от побегов заключенных, но и от атак извне. Будь то побег или налет с целью освобождения, это казалось почти невыполнимой задачей.

Главное здание тюрьмы было трехэтажным и соединялось с высокой основной башней воздушным переходом. Лэймана втолкнули на четвертый этаж башни. Заместитель начальника почтительно постучал в дубовую дверь.

— Войдите, — раздался из-за двери низкий мужской голос.

Заместитель начальника осторожно приоткрыл дверь, потирая руки и подобострастно кланяясь: — Господин инквизитор, заключенный доставлен!

Лэйман напрягся, пустив в ход все свои силы «Виртуозного актерства».

Он взъерошил волосы и принял жалкий вид, словно за эти дни в темнице пережил нечеловеческие страдания, от которых содрогнулся бы любой человек с хоть каплей справедливости в сердце. Его взгляд стал растерянным, невинным, как у олененка, будто он совершенно не понимал, зачем его сюда привели.

— Впусти его. А ты можешь идти.

— Слушаюсь, господин! — стражник втолкнул Лэймана в комнату. Дверь за его спиной захлопнулась с глухим стуком.

По сравнению с сырой темной камерой эта комната была слишком роскошной. На полу лежал ковер, шаги по которому были бесшумными. В каменном камине плясали языки пламени, прогоняя холод и сырость, освещая гобелен над ним, изображавший битву героя с драконом. В центре комнаты стоял массивный дубовый стол, заваленный чернильницами, книгами и бумагами, среди которых выделялась странная статуэтка льва.

За столом стояло искусно вырезанное кресло с высокой спинкой. В нем сидел мужчина и что-то усердно записывал.

На вид ему было от двадцати пяти до тридцати лет. Он был облачен в безупречно белую мантию, а его длинные волосы цвета расплавленного золота были аккуратно убраны назад.

Мужчина отложил перо и поднял глаза. У него были небесно-голубые зрачки. Это был довольно красивый человек, но глубокий шрам, пересекавший его левую бровь, был готов вот-вот изуродовать глаз. Кто-то мог счесть шрам символом мужской доблести, но Лэйман видел в нем лишь угрозу.

— Твое имя? — холодно спросил мужчина.

— Лэйман Вишард, господин, — ответил Лэйман честным, простодушным тоном, приправив голос нотками слабости, которые добавило «Виртуозное актерство».

Выражение лица мужчины смягчилось. Казалось, он решил, что был слишком суров с беднягой, что не подобало рыцарскому духу, ведь заключенный выглядел так, будто голодал несколько дней и был готов упасть в обморок!

— Я Эссер Оролан, старший инквизитор Святой Инквизиции, — сказал он. — Инквизиция поручила мне расследовать твое дело.

Лэйман уставился в ковер, демонстрируя предельный страх, словно не смея встретиться взглядом с инквизитором. «Ах, в ковре несколько дырок от моли…»

— Я… я невиновен, господин, — всхлипнул он. — Никто не хотел меня слушать, они бросили меня в темницу, морили голодом…

— Виновен ты или нет, я решу сам, — перебил его Эссер. — Не нервничай. Ты полагаешь, что наша Инквизиция будет выбивать признания и отправлять невиновных на костер?

«А? Разве нет?» подумал Лэйман.

Он выдавил несколько слезинок, притворившись, что слова инквизитора его напугали: — Стражник сказал, что меня непременно отправят на гильотину…

— Это будет зависеть от того, говорите ли вы правду, — сказал Эссер. — Некоторые в Инквизиции придерживаются мнения: лучше казнить сто невинных, чем отпустить одного еретика. Я же придерживаюсь иного мнения. Ошибочное убийство невиновного равносильно уменьшению числа истинных верующих Бога Рассвета, что лишь усилит дерзость еретиков.

То, что этот инквизитор оказался здравомыслящим, было хорошей новостью.

— Поэтому, — продолжил Эссер, — я подал прошение в Инквизицию о разрешении использовать этот «артефакт».

Он встал и подвинул странную львиную статуэтку на столе вперед. Лев рычал, и в его раскрытую пасть, словно зияющий рот, могла поместиться кулак.

— Вложите руку.

Лэйман поколебался, но все же подчинился. Невинный, несправедливо заключенный, конечно же, не откажется от возможности доказать свою правоту.

— Этот артефакт называется «Уста, говорящие истину». Если вы говорите правду, ничего не произойдет. Если же солжете, он укусит вас за руку. Попробуйте сказать правду.

Хотя Лэйман не знал, что означает «артефакт», из объяснения инквизитора он понял, что это предмет, обладающий особой силой, способной распознавать ложь.

Подождите, разве задание, данное ему «Книгой для Божественного Зла», не называлось «Истина или ложь»? Неужели это какой-то намек?

Будет ли ложь, подкрепленная «Виртуозным актерством», распознана артефактом? Является ли «правдой» исключительно прямое выражение своих мыслей, или же двусмысленные высказывания тоже могут сойти за правду?

Лэйман на мгновение задумался и решил попробовать.

— Солнце не белое… ААА!

Львиная статуэтка с щелчком сомкнула пасть, впиваясь острыми зубами в ладонь Лэймана.

Эссер шлепнул льва по голове, и тот снова раскрыл пасть.

— Я просил тебя говорить правду! Что за чушь ты несешь! — инквизитор был недоволен.

Лэйман отдернул руку. Крови не было, лишь след от укуса на тыльной стороне ладони.

Что за чертовщина? Неужели он сказал неправду? Разве солнце не белое?

Лэйман сделал шаг к окну и посмотрел на небо. С его позиции открывался вид на сверкающее море и бледное небесное тело, висящее в небе.

Поначалу он принял его за незаходящую луну, но, судя по углу теней, этим небесным телом было солнце!

Это было странно. В этом мире солнце действительно оказалось белым. Похоже, оно сильно отличается от земного, и в будущем стоит быть осторожнее.

— Прошу прощения, господин, я, кажется, ослышался. Я подумал, вы просили меня проверить, могу ли я солгать. — быстро сказал Лэйман.

Выражение лица Эссера немного смягчилось: — В следующий раз будь внимательнее, и не шути с солнцем. Если бы это был кто-то другой, тебя могли бы обвинить в неуважении к Богу Рассвета!

Он указал на львиную статуэтку: — Продолжай.

Лэйман, как было сказано, снова вложил другую руку в пасть льва.

— Если ты будешь говорить правду, она никак не отреагирует, — добавил Эссер. — Попробуй еще.

«Ложью», как считал этот артефакт, считалось не только сознательное вранье, но и описания, не соответствующие объективной реальности. Насколько же точно он определял правду?

Лэйман задумался и произнес: — Сегодня господин надзиратель позволил мне осмотреть тюрьму «Мыс». А еще он принес мне обед.

Львиная статуэтка никак не отреагировала.

…Он угадал.

Любой другой, услышав его рассказ, мог бы подумать, что надзиратель сначала разрешил Лэйману осмотреться, а потом принес ему обед. Но на самом деле «осмотр» произошел после «обеда». Лэйман намеренно поменял порядок событий, но статуэтка этого не распознала.

Кроме того, фраза «Господин надзиратель позволил мне осмотреть» могла ввести в заблуждение, намекая на то, что надзиратель сделал это по своей воле. Но Лэйман умолчал о важной информации: сначала его отругали за попытку осмотреть местность, и лишь после его «представления» надзиратель неохотно согласился.

Иными словами, механизм определения лжи этого артефакта был предельно точным и механическим: если в повествовании не было ничего, противоречащего объективной реальности, он считал это «правдой».

Лэйман мог использовать сокрытие информации, изменение порядка событий, «полуправду» и другие уловки, чтобы ввести всех в заблуждение.