День уже стоял в комнате, когда я пялилась в потолок.
Потолок был тот же, что и всегда. Добротный. Белый. Почти безупречный. Трещина у карниза, которую я знала лучше собственных рёбер, ничему не мешала: потолок всё равно оставался прекрасен.
Дневной свет ложился на него косой полосой и не доходил, не доходил, не доходил... Кхм. В полосе висела пыль. Не оседала. Просто висела, словно и ей было лень шевельнуться.
Слева, у стены, дышал камин. Уголь под золой держал красный край — слабый, но живой. Мари, видимо, подложила с утра: от решётки тянуло чуть теплее обычного, и в тепле стоял запах мокрого дерева.
Я смотрела туда и не собирала мыслей в ряд. Жить... Люблю жить. И потолок свой люблю. Только потолок останется. Будет и дальше греть тех, кто ляжет под ним. Эти люди тоже его полюбят.
А что насчёт меня? Меня скоро не станет.
Будет ли это плохо? Греет ли кого-нибудь самый факт, что я ещё есть, или все эти люди уже разочаровались во мне? Смогу ли я насладиться остатком, зная, сколько несделанных вещей осталось в моей жизни? Сравнюсь ли я когда-нибудь с этим потолком — хоть в чём-нибудь, кроме трещины?
Справа тихо звякнуло.
Вода пошла в чашку. Тонкая ровная струя, потом короткий стук носика о край. Горячая. Пар дотянулся до щеки и сразу сел. Я слышала это. Головы не повернула.
Обычный, ничем не отмеченный и никем не любимый потолок оставался на месте. Как и пыль, что висела.
«Может, просто перестать двигаться, пока не стану такой же, как потолок?»
Мысль была тупая и удобная. После леса я провалялась так долго, что день и ночь успели поменяться местами без меня. Очнулась уже здесь. В своей постели. В чистой рубашке, которую сама не надевала. Рот был промыт. Дырка на месте переднего зуба никуда не делась: язык сам находил её и каждый раз вздрагивал, будто она могла закрыться, если не трогать.
А отец… Никогда не видела его в таком гневе.
Не в том каменном, которым он обычно запирал разговор. В настоящем. Это я помнила уже не обрывками, а целиком, потому что очнулась как раз при нём.
В тот день он стоял у кровати. Плащ ещё пах конюшней и мокрым мехом, сапоги не снял, и грязь с них уже легла на ковёр двумя тёмными пятнами. День и ночь он лично допрашивал каждого жителя наших земель и приходил в ещё большую ярость от того, что никто не обмолвился о моих вылазках.
А тогда… тогда свет бил ему в лицо без жалости. Морщин было больше, чем раньше. Седина у висков не пряталась. Руки он держал по швам, и от этого казалось, что вот-вот ударит, хотя граф Вальденштейн руками не бил никогда. А может, и бил. Но по крайней мере не меня.
Помню тот голос. Одного его хватило, чтобы в комнате стало тесно.
— Ты получила, чего добивалась.
Помню, как попыталась сесть и не смогла. Локоть уехал по простыне. Он даже не помог.
— Поездку. Город. Людей, которых я отрядил собирать тебе вещи. А ты слишком поверила в себя и повела себя как!..
Он посмотрел на моё лицо. На щёку. На рот, где уже не было зуба. Смотрел недолго.
— …Своими руками чуть не осталась в том лесу. Или хуже. Тот человек забрал бы тебя туда, откуда ты бы не вернулась живой. Почему тебе так трудно вести себя как взрослый человек?!
Дальше он не кричал. Хуже. Сказал ровно, как отменяют поставку.
— Из дома ни шагу. Считай, что не получала моего согласия. Слуги уже знают. Попробуешь ещё раз — тебя проведут обратно на руках, и в следующий раз разговоров больше не будет.
Тогда я ничего не ответила. Не сказать, что не могла. Просто мне… Достаточно…
С тех пор я и валяюсь здесь. И смотрю на этот… отвратительный потолок.
——— ✦ ———
— Пожалуйста, выпейте своё лекарство, госпожа.
Голос Мари прошёл справа и вернул меня на землю. Тихий. Ровный. Без того тепла, с которым она всегда ко мне говорила, даже когда дразнила. Будто кто-то вынул из него привычную ноту и оставил только долг.
Я повернула голову.
Мари стояла у столика, и на секунду мне показалось, что это не она.
Индиговые волосы были собраны туже обычного. Две тонкие косички у висков лежали как надо, ни одна не выбилась. Фиолетовые глаза смотрели в чашку, не на меня. Под ними сидела тёмная усталость, которую не закрыть ни пудрой, ни выправкой.
Спину она держала так же ровно, как всегда. Плеч не опустила. Медальон на шее висел спокойно, и пальцы на ручке чашки не дрожали. Только кожа у губ была суше, и улыбка, которая обычно уже ждала меня у двери, так и не пришла.
Моя прекрасная Мари вернулась с лекарством, что поручил ей достать граф, и застала меня полуживой.
Я не видела, когда именно. Знала только, что пока меня не было в собственной голове, ей пришлось войти в дом, где старшая дочь лежала и не отвечала, а граф уже не желал слышать её имени. Сейчас Мари стояла так, как стоят, когда узнают человека и в ту же секунду перестают узнавать.
— Вам помочь?
Чашку она держала обеими руками. Не протянула. Ждала.
— Нет… Можешь идти.
Голос сел на дырке в зубе и вышел тоньше, чем я хотела. Мари чуть задержала взгляд. Не на рот. На меня целиком, быстро, как проверяют, дышит ли ещё. Потом кивнула своим мыслям, которых мне не отдала.
— Я подсластила. Как вы любите.
Пар над чашкой пах мёдом и чем-то горьким под ним. Она поставила чашку на край столика, рядом положила серый шарик размером с палец и поклонилась. Не низко. Так, как кланяются, когда уже не ждут ответа.
Дверь закрылась тихо. Щелчок сел в тишину и остался там.
Я смотрела на дерево двери ещё несколько вдохов. Вспомнив кое-что, мой голос вышел уже в пустую комнату слабым и бесполезным.
— Мари, слышишь?.. Можешь принести мне мамину книгу?..
Коридор не ответил.
Я спустилась с кровати и дошла до двери, приоткрыв её на ладонь. За ней было пусто. Камень, свет из дальнего окна, ни косичек, ни шагов. Или она не услышала. Или услышала и не остановилась.
Я закрыла дверь и вернулась.
«Ну и ладно. Сама дойду. Пока ещё могу.»
На столике лежал шарик. Рядом стыла кружка. От одного запаха язык уже прижался к нёбу. Я села. Рёбра отозвались тупо. Рубашка висела на ключицах свободнее, чем должна была.
Шарик оказался тяжёлым. Я запихнула его в рот целиком и сразу пожалела.
Вкус пробил мёд насквозь. Горький, меловой, с металлическим хвостом, который сел прямо в дырку от зуба и засвистел, стоило мне попытаться не дышать. Глаза сами зажмурились. Челюсть свело. Я схватила кружку обеими руками, обожгла губу и запила так жадно, что чай потёк по подбородку на ворот.
— Йобанни… какое, к чёрту, «как люблю»…
Мёд остался на языке тонкой ложью. Под ним лекарство всё ещё скребло горло. Я поставила кружку криво, вытерла рот рукавом и спустила ноги с кровати.
Пол был холодный. Холодный? В первый раз я этого не почувствовала. Ну и ладно. Запомнить такое — дело ступней, а не моё.
Чуть сложив мысли, я решила идти в библиотеку, пока отец не додумался запереть её.
Кафтан нашёлся на спинке стула. Я влезла в него кое-как, со второй попытки не попадая в рукав, и обулась в то, что подвернулось. Сапоги сели жёстко. В зеркало у умывальника я на себя не смотрела. Хватит на сегодня бессмысленных любований.
Пальцы взяли ручку и медленно провернули её. Дверь открылась тихо. Я смотрела вниз и шагнула вперёд — воздух коридора вошёл в комнату следом.
— СТОЯТЬ НА МЕСТЕ!!
!?
Голова вскинулась, руки выдвинулись вперёд, как щит. Я сразу пожалела, что вообще вышла. Последствия недавнего столкновения давали о себе знать. Взгляд поймал вид передо мной.
В коридоре стояли двое.
Перекачанные.
Короткие.
С лицами до того одинаковыми, что на секунду мне показалось, будто одного человека поставили дважды. Густые бороды начинались высоко, почти под глазами, и стрижены были одним ножом. Плечи у каждого были шире дверного проёма, вдвоём в ряд они не помещались, поэтому стояли уступом: один чуть впереди, второй за его плечом.
У левого волосы падали почти до пола — гладкие, тяжёлые, забранные в хвост, который он, видимо, считал знаменем. У правого была лысина. Не обычная. Самая блистательная лысина, какую я видела в этом доме, включая натёртый паркет в ночь бала.
Оба смотрели прямо перед собой. Груди выпячены так, будто ими собирались вышибать ворота.
Длинноволосый заговорил первым. Голос вышел густой и короткий, без лишней буквы.
— Госпожа Николетта, куда вы собрались?
Лысый подхватил сразу, в тот же тон, будто они репетировали это всё утро.
— Граф нанял нас следить за всеми вашими действиями!
Я посмотрела на одного. Потом на другого. Потом снова на лысину, потому что она мешала думать. Руки медленно опустились, и набирающаяся паника отступила, отдав место мыслям.
«Серьёзно? Вот этих двоих? Да они же выглядят как два перекачанных гномика!»
Где граф их достал, я не знала. В поместье таких не водилось. Эти двое выглядели так, словно… да я даже описывать это лишний раз не хочу.
— Мне в библиотеку, — сказала я, не выражая никаких эмоций.
Они дёрнулись одновременно, мгновенно зажав меня с двух сторон и выпятив груди ещё сильнее — если это вообще было возможно.
Я оказалась буквально куском ветчины между двух кусков хлеба и еле могла дышать. Слева волосы. Справа лысина. Сзади собственная дверь, которую я уже не могла закрыть: в неё упирались два локтя толщиной с моё бедро.
— Так и проводим, — сказал длинноволосый куда-то в воздух над моей макушкой.
— До самой двери, — подтвердил лысый.
«Пиздец. Меня сейчас зажмут насмерть два перекачанных карлика. Позорнее смерти не бывает.»
Они тронулись.
Пришлось тронуться и мне: выбора коридор больше не предлагал. Шаг у них был короткий, рубленый, в одну ногу. Мои колени путались между их коленями. Кафтан собрался складками там, где меня держали боками. Пахло от обоих одинаково: сукном, маслом для стали и каким-то дерьмом. Я без понятия, что это за запах, но назвала бы его просто… рабочим.
Коридоры днём оказались пусты. Ни старшей служанки, ни какого-нибудь лакея — только наши три шага и где-то далеко, за стеклом, чужие голоса во дворе. Охрана. Много. Отец не шутил.
У поворота висело зеркало в тёмной раме. Я увидела нас раньше, чем успела отвести глаза.
Сцена была отвратительная.
Я шла, зажатая между двух коротких глыб, которые не доставали мне до плеча и всё равно занимали весь проход. Хвост слева качался в такт. Полированный шар справа ловил свет и отдавал его раме. Груди по-прежнему смотрели вперёд, словно несли знамя в завоёванное королевство.
А между ними была я.
Кафтан висел. Ключицы торчали выше ворота. И худее. Ещё худее, чем на крыше, чем в библиотеке, чем в то утро, когда Берс скинул меня в снег. Рубашка под кафтаном лежала на рёбрах отдельно от тела.
Я отвела взгляд от зеркала так резко, что хвост слева хлестнул меня по рукаву.
— Как вас зовут? — спросила в стену между их затылками, пытаясь отвлечься. Голос вышел злее, чем вопрос того стоил.
— Торфс, — сказал длинноволосый.
— Горфс, — сказал лысый.
«И всё?? Ни звания, ни „к вашим услугам“, ни хотя бы моргания. Боже, они же правда не моргают…»
Имена сели в голову рядом и отказывались различаться. Торфс был тот, чей хвост бил меня по локтю на каждом втором шаге. Горфс — тот, чья лысина грела воздух справа. Этого пока хватало.
До библиотеки мы дошли без единой встречной души. Тяжёлые двери стояли закрытые и напрочь забытые. Здесь дом всегда делал вид, будто никакой комнаты тут и нет.
Наконец глыбы разъехались в обе стороны так же резко, как собрались. Я поймала косяк, чтобы не качнуться вперёд, и только тогда поняла, что всё это время почти не дышала полной грудью. Торфс встал слева от двери. Горфс — справа. Оба снова смотрели прямо перед собой.
А потом у них в руках оказались топоры.
Длинные. С широким лезвием. Я не видела, откуда. Секунду назад ладони были пусты, на поясах ничего такого не висело, за спинами тоже. Теперь древки стояли вертикально, и железо тихо стукнуло о камень, когда они выровняли их по росту.
— Рассчитываю на тебя, Торфс!
— Выложимся на все сто, Горфс!
Сказали они это друг другу. Серьёзно. Как перед стеной, которую предстоит взять и не пережить.
«Они чё, на смерть собрались? Чё за предсмертные слова?!»
Я посмотрела на топоры ещё секунду, мысленно махнула на обоих рукой и толкнула дверь.
Запах ударил сразу. Старая бумага, кожа переплётов, холодный воск. Единственным источником света тут было окно, заставленное огромным книжным шкафом. Полки стояли, как я их оставляла. Пыль на ближайшей лежала ровным слоем, без чужих пальцев. Даже тот стул, на котором я в последний раз ревела в столешницу, стоял под тем же углом. Ну ладно, не прям уж я и ревела. Всё было так, как должно быть.
Это, наверное, было единственное место в доме, которое ещё можно было назвать моим. По крайней мере, пока граф не решит обратного.
Нужную мне старую книгу я увидела сразу. Тонкая, с выцветшей обложкой, на краю стола, куда я сама её отодвинула в ту ночь, когда всё это началось. Пыль на ней лежала тоньше, чем на соседних. Кто-то трогал. Мари, скорее всего.
Рука уже пошла к ней.
Пальцы по привычке задели другое. Тяжёлый потёртый том, тот самый, с выдранными листами и грязью на обрезе. Обложка под ладонью была знакома до тошноты: угол стёрт, закладка из моей же ленты торчит не на той странице. Рука не спросила, зачем. Забрала и его. Мамину я сняла с края следом.
«Ладно. Возьму обе и в очередной раз посмотрю на то, что Эврика пыталась донести до глупых смертных.»
Первая страница гурманизма выскользнула сразу.
Она всегда была отрезана. Первый лист, на который не было смысла обращать особого внимания. Упал на пол лицевой стороной вниз и лёг в пыль. Я нагнулась. Подобрала, стряхнула серое и запихнула лист в мамину, между рецептом какого-то бульона и соусом. Толстый том я прижала к груди локтем, тонкую — сверху, чтобы не потерять.
Дрязг.
Я уже собиралась открыть дверь, когда за ней ударил металл.
Не громко.
Коротко.
Лезвие о лезвие, и сразу ещё раз, ниже.
— Не смей делать этого!
!
Голос Торфса. Или Горфса. С этой стороны двери они звучали как один человек, который явно с кем-то сражался.
Я замерла с рукой на щеколде.
В голове успело пронестись сразу несколько глупостей. Отец. Стража со двора. Кто-то нашёл причину мстить конкретно мне и теперь режет тех, кто стоял у входа. Пальцы на щеколде вспотели. Кафтан прилип к спине.
За дверью крикнули снова. Уже не слова. Короткий злой выдох и ещё один удар металла — на этот раз обо что-то деревянное, что не сломалось, а только гулко ответило.
«Неужели снова кто-то припёрся? И с хера ли я так дрожу! Неужели я теперь буду пугаться каждого звонкого звука?!»
Тело уже полностью прижалось к двери, но при этом отказывалось толкать её.
«Я не… Я не собираюсь теперь становиться размазнёй из-за одной неудачи!»
Даже сейчас моя обычная упёртость давала о себе знать. Собрав волю и решив всё для себя, я приоткрыла щёлку.