Щель была узкая.
В неё влезали свет коридора и кусок движения, которого я ещё не разобрала. Железо стукнуло снова, заставив волосы встать дыбом. Удар был не в мою сторону, но от этого легче не стало: переживания сами переложились на тех, кто был снаружи.
«Да блядский твой рот!»
Зубы сжались, а брови нахмурились от нарастающего гнева. Гнева на саму себя.
«Сколько раз ты ещё будешь менять своё мнение, как только это становится удобным?! Если тебе страшно, то вспомни, что теперь осталось жалких несколько дней, пока ты даже двинуться не сможешь!»
От страха и переживаний ничего не осталось. Всё моё нутро было переполнено яростью к самой себе. Не выдержав, я крикнула, насколько сильно могла, и навалилась всем телом, мигом распахнув дверь.
— КТО-?!
Однако мой крик закончился в тот же момент, когда я начала понимать то, что вижу.
Людской род.
Сколько тысяч лет он уже существует?
Не как имя в книге. Как цепочка тел, которые потели, мёрзли, врали, рожали и умирали, не ведая, что из их дрожи когда-нибудь получится этот коридор. Кто-то когда-то впервые удержал огонь и не отдал его ночи. Кто-то повернул не к реке, а от реки, и из этого поворота выросло племя, из племени — война, из войны — граница, на которой потом поставили камень и назвали его своим. Кто-то сказал «да» слишком тихо. Кто-то сказал «нет» слишком громко. Кто-то промолчал, и молчание оказалось тяжелее обоих слов.
Сколько их было?
Матери, которые не дожили до имени ребёнка. Отцы, которые дожили и пожалели. Руки, возводившие стену, чтобы другие руки нашли в ней щель. Молитвы, которые никто не услышал. Клятвы, которые забрали слишком много. Голод. Свадьбы. Ножи. Вино, допитое не тем человеком. Дорога, на которой кто-то задержался на один вдох дольше, чем надо, и из-за этого вдоха целое имя не встретило другое, а третье всё-таки родилось и пошло дальше, само не зная зачем.
Все решения. Все мгновения, когда кто-то мог свернуть и не свернул. Вся пыль, которая когда-то была лицом. Весь этот долгий, тяжёлый, несправедливый труд мира.
Всё это привело именно к этому мгновению, в этом месте и в этом времени:
Торфс и Горфс оба были лысые.
Парик висел между ними, растянутый за два конца. Хвост, который всю дорогу бил меня по локтю, оказался чужим волосом на верёвке. Коридор был узкий. Им это не мешало. Торфс оттолкнулся от стены, прошёл по ней два шага боком, как по полу, и сшибся с Горфсом уже под потолком.
Дрярз.
Топоры встречались коротко, без размаха, только чтобы отвести чужое лезвие от парика. Горфс отдал ему колено в бедро, крутанулся, оттолкнулся от люстры и приземлился на противоположный карниз, не повредив люстру. Ни штукатурки на полу. Ни скола на раме. Ни даже той вазы, которую в этом коридоре забыли ещё чёрт знает когда и которую я сама задевала подолом каждый второй визит.
Парик переходил из руки в руку. Лысины ловили дневной свет по очереди. Торфс зарычал что-то про честь рода. Горфс ответил, что род тут ни при чём и что волос с пола не поднимают. Потом оба снова ушли на стену, и древко топора мягко стукнуло о балку, не оставив даже белого следа.
Я смотрела на это, не смея шевельнуться. Не из-за шока. Не из-за гнева. Все эти ощущения были давно забыты. Они дрались… красиво. Это, наверное, было самое обидное, ведь мои глаза метались из стороны в сторону, чтобы успеть запомнить хоть ещё один кусочек этого представления. Я никогда не видела таких быстрых битв, и я жаждала увидеть всё, до самого конца.
Наконец я неосознанно сделала шаг вперёд.
…
…
Фшш…
Они замерли.
Прямо в воздухе. Торфс у потолка, Горфс на стене, и парик между ними, как растянутый флаг перемирия. Лица стали такими, будто их застали не за дракой, а за чем-то, что считалось крайне откровенным. Глаза были распахнуты, как у ледяных оленей, а челюсти опущены от шока.
«А они-то чё шокированы? Это я тут уже философию начала переваривать в своей голове!»
Очень медленно, даже слишком медленно, они опустились. Сапоги встали на камень без звука. Топоры ушли за спины и там пропали. Не в петлю. Не в плащ. Просто древко прошло за лопатку и перестало быть. Парик остался в кулаке Горфса. Торфс на него не смотрел.
Они шагнули ко мне одновременно и снова зажали с двух сторон. Груди выпятились. Голоса ударили в один такт.
— Куда идём теперь, госпожа Николетта?!
— Куда идём теперь, госпожа Николетта?!
Я посмотрела на левую лысину. На правую, где уже криво сидел чужой хвост. На книги у себя под локтем. Понимать это я не собиралась. На сегодня мне было достаточно и того, что под потолком.
— Обратно.
Они уже были готовы снова начать движение.
— Но другой дорогой, — добавила я. — Чтобы пройтись.
Они приняли это как приказ перед боем. Мы развернулись и пошли в обход, через галерею, где окна выходили во двор.
Пройтись не вышло. Я попробовала на первом же повороте отстать на полшага — просто чтобы колено не било о чужое бедро, — но меня сразу вернули боком на место. Не грубо. Как поправляют ношу, которая съехала.
На третьем повороте Горфс всё-таки поправил парик. Натянул обеими руками, расправил хвост по спине и сразу стал выше ростом на палец. Торфс шёл слева и делал вид, что справа никого нет. Лысина его при этом обиженно блестела.
День за окнами был ясный. Во внутреннем дворе сновали люди: кто-то тащил вязанку, кто-то стоял у ворот и не смотрел в окна. Коридоры были выметены, лампы зажжены, и наши три шага отдавались так чисто, будто поместье уже выставили на продажу и ждали покупателя.
Мы вышли к галерее с картинами. Дверь кабинета была в конце. Закрытая. Из-под неё не шло света, но был слышен шум разговоров.
Я остановилась.
Торфс и Горфс остановились тоже, на полшага позже, и оба посмотрели на меня снизу вверх.
За дверью говорил отец. Не громко. Речь его была спокойной, как при обсуждении доходов с земель.
— Думаешь, даже месяца не будет? Учитывая, что привезла Мари?
Чужой стул скрипнул, и голос, который я не забуду до конца жизни, ответил.
— Да.
Ксавьер.
Я узнала его голос до того, как смысл дошёл до меня. Голос был тише, чем на террасе, и ровнее, чем в лесу, когда он крикнул меня по титулу. Просто голос человека, который докладывает и не украшает.
— Даже если сравнивать с ночью на день рождения леди Лилианы, я уже почти не вижу её жизненную силу, как бы ни концентрировался. Из-за столь большой нагрузки её… «дар» сжигает всё, что осталось, чтобы использовать как топливо. Грубо говоря, её же способность убивает её. Если она не будет вставать и будет по расписанию пить лекарства, тогда, может, и будет шанс дожить этот месяц. Но учитывая… характер леди Николетты…
Дальше он не закончил. И не нужно было.
Книги под локтем стали тяжелее. Тонкая чуть съехала, и я прижала её плечом, чтобы не выдать себя шорохом. Во рту опять сел мел. Не от лекарства. От того, как спокойно это было сказано.
Дар. Они называли это даром. То, что мучило меня каждый день и не давало телу сейчас окончательно развалиться. Ноги уже дрожали в сапогах, а дыхание двух идиотов, которые специально выдыхали мне в лицо, заставляя двигаться дальше, не имело никакого значения.
Отец ответил не сразу. В голосе не было ни гнева, ни той усталости, с которой он всегда со мной говорит.
Стулья отошли от стола. Ткань, пряжки, короткий шаг по ковру.
— Спасибо тебе за всё. И… мне искренне жаль, что Лилиана не выбрала тебя. Я сейчас же подготовлю людей, чтобы тебя отвезли домой, на юг.
Слова на этот раз ударили странно. Не больно. Мимо, в ту часть, где ещё держалась небольшая надежда, которая кончится, как только этот молодой рыцарь покинет наши земли.
— Граф Аларик, если можно, я бы предпочёл уехать под ночь. Я должен провести последний урок для леди Лилианы.
— Ты всё ещё этим занимаешься?
— Я же всё-таки обещал.
Отец тихо усмехнулся. Я почти увидела это: короткий звук в грудь, без улыбки на лице. Кивок я тоже почти увидела. Он кивал так, когда разговор для него уже кончался.
— Хорошо. Но тогда тебе придётся самому…
Шаги резко пошли в нашу сторону прямо посреди фразы. Я дёрнулась так, что Горфс стукнулся плечом о стену. Тихий вскрик вырвался из груди.
— Бежать!
Они не переспросили.
Торфс подхватил меня под колено, Горфс — под лопатку, и я оказалась у них на плечах раньше, чем успела сказать что-либо. Книги съехали. Кто-то из них прижал их ладонью вместе с моим запястьем, и шорох умер. Коридор качнулся. Картины поехали назад. Дракон, охота, мёртвый предок с холодными глазами — всё это осталось за спиной без единого лишнего шага по камню.
Дверь кабинета открылась уже без нас.
Я не увидела, кто вышел. Галерея кончилась, и эти двое несли меня так, будто всю жизнь только этим и занимались.
Прибежав в нужное крыло и остановившись у моей двери, они сняли меня с плеч. Поставили на ноги не грубо, но и не спрашивая, стою ли. Парик на Горфсе сидел уже совсем на боку, но ему было всё равно. Они оба ринулись прямо в мою комнату, оставив меня позади.
Я открыла рот.
— Что вы?..
— Граф сказал лишь завтра приехать, чтоб он посмотрел на нас на приёме, — отчеканил Торфс в стену.
— Мы не должны были сегодня даже быть тут, — закончил Горфс.
И оба прыгнули в окно.
Рама была узкая. Они прошли в неё по очереди, боком, без стекла на полу и без крика снизу. Накачанная спина одного мелькнула последней и исчезла вместе с блеском лысины.
Я ещё секунду смотрела в пустой проём. Холод с улицы лизнул лицо и ушёл, когда створка закрылась сама.
…
— Чё?..
Единственный звук, что я смогла выдавить, прошёлся по стенам.
Всего несколько минут назад после такого заявления я, возможно, нашла бы в этих непрошеных гостях что-то, от чего снова потеряла бы свой дух. Сейчас хотелось только одного: снова погрузиться в покой.
Дверь за собой я закрыла на замок. Книги легли на кровать. Я стояла и смотрела на них. Кафтан всё ещё хранил незнакомый запах. Во рту держался этот отвратительный привкус. За окном день даже не думал кончаться. Камин слева дышал тихо: красный край под золой то гас, то снова проступал.
Прошла почти вечность.
По ощущениям это было именно так.
Запретная книга смотрела на меня, как живая, навевая ещё большую непрошеную тяжесть. В ней было всё, ради чего я лезла на крышу и ради чего старалась.
Я подняла её медленно и не отрывала взгляда. Старый, горький, до боли знакомый запах пробился в нос, пока я неподвижно держала причину всех своих надежд и бед.
Камин ещё дышал тем же красным краем, что и утром. Жар от решётки ударил в лицо, призывая к себе. Уголь пах сырым деревом и старой золой.
Я подошла, пока тепло не село на кожу. Красивое пламя окутало мой взор, пока я начала снова утопать в своих мыслях.
Были ли мои поступки лишь бессмысленной забавой — попыткой хоть ненадолго облегчить собственные страдания перед неизбежным концом? Или где-то глубоко внутри я уже знала, чем всё закончится, и только притворялась, будто надежда ещё остаётся?
Если жизнь была представлением, то в какой миг я перестала быть его участницей и стала лишь свидетельницей собственного падения?
Дойдя до самого конца, могла ли я действительно что-то изменить? Была ли у меня хотя бы одна настоящая возможность — не просто продолжать это действо, а однажды всё-таки одержать победу в этой жизни?
Без лишних слов я бросила книгу в топку.
Переплёт лёг криво. Угол сразу потемнел. Тонкий дым пошёл не в трубу, а в комнату — бумажный, сладковатый от клея. Лента вспыхнула первой, коротко, и скрутилась в чёрную нитку.
Я проводила её взглядом.
Страница с грехами свернулась следом. Гнев, гордыня, зависть. Обложка взялась не сразу. Красный край под ней стал ярче, и в комнате на миг запахло так же, как в библиотеке, только гуще и жарче.
На кровати осталась мамина книга. Единственный уголок листа из сгоревшей книги лежал внутри и всё так же сильно приманивал. Брови чуть дрогнули. Подойдя ближе…
В дверь стукнули. Слабо. Два раза.
Это были не те, кто сейчас мог потревожить меня и кого я не хотела видеть. Стук был лёгким, как пёрышко.
Пёрышко…
Подойдя и открыв дверь, я увидела перед собой именно того, кого ожидала.
— Можно… войти?..