Дорога на юг тянулась через бескрайние поля, холмы и маленькие деревеньки, и с каждым днём я чувствовала, как напряжение последних недель понемногу отпускает. Утренний туман стелился над рисовыми террасами, превращая их в молочные озёра, а к полудню солнце выжигало дымку, открывая взгляду бесконечные зелёные просторы, уходящие к горизонту.
Вэй Мин оказался удивительно лёгким попутчиком — он мог часами болтать о всякой ерунде, вспоминать детали своего мира, расспрашивать о моём и при этом никогда не лез в душу, когда это было не нужно. В его присутствии было тепло и уютно, словно у костра в холодную ночь.
— Знаешь, — сказал он на второй день пути, когда мы остановились на привал у небольшой речушки, чьи воды звонко перекатывались по гладким камням, — я всё думаю о том, почему я сразу не попытался вжиться в роль принца. Почему выбрал безумие.
— И почему? — спросила я, жуя сушёное мясо из дорожных припасов и наблюдая, как солнце играет в струях воды.
— А ты бы смогла? — он посмотрел на меня с неожиданной серьёзностью, отложив свою лепёшку. — Проснуться в теле незнакомого человека, в окружении незнакомых людей, которые считают тебя родственником, другом, наследником престола? И при этом притворяться, что ты — это он? Что ты помнишь всё, что должен помнить, любишь тех, кого должен любить, знаешь то, что должен знать?
Я задумалась, глядя на быструю воду. Перед глазами пронеслись первые дни в теле Лянь Шэн — страх, растерянность, отчаянные попытки не выдать себя.
— Наверное, нет, — призналась я честно. — Я и в теле Лянь Шэн первое время просто пыталась выжить, а не играть роль. Всё время боялась, что кто-нибудь заметит, что я не та.
— Вот! — он оживился, и в его глазах зажглось понимание. — А я... я испугался. Представляешь? Автор, который придумал этот мир, испугался своих собственных созданий. Я смотрел на этих людей — на императора, на императрицу, на слуг, на стражников — и думал: они настоящие. Они живые. Они будут ждать от меня того, чего я не знаю. Они спросят о чём-то, а я не смогу ответить. Они заподозрят неладное. И тогда... я не знаю, что бы они сделали. Убили? Заточили в темницу? Решили, что я одержим демоном?
— Поэтому ты решил притвориться сумасшедшим?
— Ага, — он грустно улыбнулся, и в этой улыбке было столько боли, что мне захотелось его обнять. — Сумасшедшим можно всё. Можно кричать, рисовать странные знаки, говорить непонятные вещи. Никто не ждёт от тебя нормальности. Никто не требует быть принцем. Можно просто... быть собой. Своим настоящим собой, спрятавшись за маской безумия.
— Ты долго продержался, — заметил Ху Янь, сидевший чуть поодаль на большом валуне, греющемся на солнце. Он смотрел на реку, но я знала, что он слушает каждое слово. — Месяц — это много.
— Не так уж много, — Вэй Мин покачал головой, и солнечные лучи заиграли в его тёмных волосах. — Я уже начинал сходить с ума по-настоящему. Эти формулы, эти расчёты... я пытался понять, как устроен этот мир, чтобы хоть как-то контролировать ситуацию. Думал, если пойму законы физики, смогу предсказывать, что будет дальше. Но чем больше я понимал, тем страшнее становилось. Потому что этот мир живёт по своим законам, не по моим. Он сложнее, глубже, чем я мог придумать.
— По нашим, — поправила я. — Мы теперь все здесь.
— Да, — он посмотрел на меня с благодарностью, и в его глазах блеснула влага. — И это... это спасло меня. Встреча с вами.
***
На третий день пути мы въехали в городок Фэнхуан. Он раскинулся на берегу широкой реки, чьи воды искрились на вечернем солнце, и уже издали было видно, как готовятся к празднику — на улицах развешивали бумажные фонарики всех цветов и размеров, на площадях устанавливали сцены для представлений, торговцы спешно достраивали свои ларьки, украшая их лентами и живыми цветами. Воздух был напоён ароматами выпечки, пряностей и близкой воды.
— Красиво, — выдохнула я, выглядывая из окна экипажа, не в силах оторвать взгляд от этой предпраздничной суеты.
— Ещё не вечер, — улыбнулся Вэй Мин, и в его глазах загорелся мальчишеский восторг. — Вечером будет настоящая сказка. Фонарики запустят по реке, будут танцы, музыка, фейерверки...
Мы сняли комнаты в небольшой, но уютной гостинице на главной улице. Дом был старый, с резными ставнями и черепичной крышей, увитой диким виноградом, чьи листья уже начинали желтеть. Хозяин, круглолицый мужчина с вечной улыбкой и хитрыми глазами, узнав, что мы приехали на фестиваль, оживился и наперебой рассказывал о том, какие чудеса ждут гостей вечером.
— А для молодой госпожи, — сказал он, поглядывая на меня с одобрением, — прямо через два дома есть лавка госпожи Чэнь. Лучшие наряды во всём Фэнхуане. Уж она-то знает, как принарядить девушку к празднику! Все невесты из окрестных деревень к ней ходят.
Я хотела отмахнуться, но Вэй Мин вдруг загорелся идеей.
— Точно! — воскликнул он, хлопнув себя по колену. — Мы на фестивале! Нужно выглядеть соответствующе! Линь Сяо, пошли!
— Я не...
— Пошли-пошли, — он схватил меня за руку и потащил к выходу, прямо по скрипучим деревянным половицам. — Ху Янь, ты с нами!
— Я, пожалуй, останусь, — начал было Ху Янь, но Вэй Мин уже тащил нас обоих по улице, лавируя между прохожими.
— Никаких возражений! Вы тоже должны выглядеть! — заявил он, задыхаясь от быстрой ходьбы. — Это мой первый фестиваль в этом мире, и я хочу, чтобы всё было идеально! Чтобы запомнить на всю жизнь!
Лавка госпожи Чэнь оказалась настоящим сокровищем. Ткани всех цветов радуги — от нежнейшего шёлка до плотного узорчатого штофа — лежали на полках, кружева ручной работы свисали с вешалок, ленты переливались всеми оттенками, а вышивка золотыми и серебряными нитями заставляла глаза разбегаться. Пахло сушёными травой и старой древесиной.
Сама хозяйка, полная женщина с добрым лицом и острым, цепким взглядом, окинула нас оценивающим взором и сразу же взяла меня в оборот.
— О, какая красивая девушка, — заворковала она, обходя меня по кругу. — И цвет лица, и фигура, и стать... Сейчас, сейчас я подберу вам что-то особенное. У меня есть ткани, которые я берегу для особых случаев.
Она порылась в своих запасах, перебирая свёртки с такой осторожностью, словно они были сделаны из чистейшего золота, и наконец извлекла наряд невероятной красоты.
Платье было из тончайшего шёлка нежного, светлого фиолетового оттенка — цвета утренних сумерек, цвета лепестков глицинии, распустившейся в предрассветный час. Ткань переливалась на свету, словно в неё вплели частицы лунного света. Лиф был с открытыми плечами — смело, но изящно, а от плеч спускались длинные, расшитые серебряной нитью рукава, которые должны были ниспадать почти до пола, создавая эффект струящейся воды. Шлейф лёгкой дымкой стелился за спиной, обещая делать каждый шаг похожим на танец.
— Примерьте, примерьте! — всплеснула руками госпожа Чэнь, подталкивая меня к ширме. — Это платье словно для вас создано! Я его три года хранила, всё не могла найти ту, кому оно подойдёт.
Я вздохнула и сдалась. Через час, наполненный примерками, подгонками и восхищёнными вздохами хозяйки, я стояла перед большим бронзовым зеркалом и не верила своим глазам.
Из зеркала на меня смотрела незнакомка. Красивая, элегантная, с сияющими глазами и лёгким румянцем на щеках. Фиолетовый шёлк обнимал фигуру, подчёркивая изгибы, длинные рукава струились вдоль тела, а шлейф изящно лежал на полу, словно лужица расплавленного металла. Волосы, которые госпожа Чэнь уложила в высокую причёску, украшали серебряные шпильки с крошечными фонариками на концах.
— Я же говорила! — довольно воскликнула хозяйка, любуясь делом своих рук. — Красавица! Настоящая красавица! Все женихи на фестивале передерутся за право пригласить вас на танец!
Я смущённо улыбнулась, но в глубине души мне было всё равно на женихов. Был только один человек, чьё мнение имело значение.
Когда я спустилась вниз, в общую залу, где нас ждали, Вэй Мин уже стоял у прилавка, выбирая себе наряд. Увидев меня, он замер с открытым ртом, и его челюсть медленно поползла вниз.
— Ничего себе, — выдохнул он, забыв про ткани, про продавщицу, про всё на свете. — Ты... ты выглядишь...
— Страшно? — усмехнулась я, хотя сердце колотилось где-то в горле.
— Великолепно, — серьёзно сказал он, и в его голосе не было ни капли насмешки. — Просто великолепно. Ху Янь увидит — упадёт.
— Не упадёт, — фыркнула я, стараясь скрыть смущение. — Он вообще-то Повелитель Демонов, а не влюблённый юнец.
— Ага, — многозначительно протянул Вэй Мин, и его глаза хитро блеснули. — Конечно. Я писал этот тип характера, знаешь ли. Когда они вот так смотрят исподлобья и молчат — это верный признак. У меня таких героев было десятка два. Все как один влюблялись по уши.
— Ты ничего не понимаешь.
— Я всё понимаю, — ухмыльнулся он, и эта ухмылка была такой довольной, что мне захотелось запустить в него чем-нибудь мягким. — Ладно, где наш демон? Надо и его приодеть, а то будет как белая ворона среди этих красок.
Ху Янь нашёлся во дворе гостиницы — он стоял у реки, глядя на то, как местные жители запускают пробные фонарики, проверяя, хорошо ли они держатся на воде. Вечерний ветер трепал его пепельные волосы, и в закатных лучах он казался сошедшим с древней картины — прекрасный, отстранённый, не от мира сего. Красноватый свет солнца золотил его профиль, делая черты мягче, но глаза всё ещё хранили ту особенную глубину, от которой у меня перехватывало дыхание.
Вэй Мин подхватил его под руку и потащил обратно в лавку, несмотря на вялое сопротивление и убийственный взгляд, которым Ху Янь наградил моего спутника.
— А теперь вы! — Вэй Мин бесцеремонно впихнул Ху Яня в примерочную. — Идёмте, идёмте, я тоже выберу!
— Мне не нужно...
— Нужно-нужно!
Я с трудом сдерживала смех, наблюдая, как Вэй Мин практически заталкивает Ху Яня в примерочную, а сам ныряет следом, чтобы «помочь выбрать». Оттуда доносилось приглушённое ворчание и возмущённые возгласы, которые Вэй Мин ловко парировал.
Через некоторое время они вышли оба.
Вэй Мин выбрал себе тёмно-синее ханьфу с серебряной вышивкой — скромное, но элегантное, с узором из летящих журавлей по вороту и рукавам. Волосы он собрал в высокий хвост, открывая лицо, и теперь выглядел как настоящий молодой аристократ — статный, уверенный, красивый той простой, человеческой красотой, которая не требует магии.
А Ху Янь...
Ху Янь был в чёрном с красным.
Чёрный шёлк, расшитый алыми нитями, облегал его фигуру, подчёркивая ширину плеч и тонкую талию. Глубокий красный цвет вспыхивал на вороте, на манжетах, на широком поясе, словно языки пламени, танцующие на фоне ночи. Длинные пепельные волосы, обычно распущенные, были собраны в низкий хвост, открывая резкие, благородные черты лица. Он стоял, выпрямившись во весь рост, и в его серых глазах, казалось, горел тот же огонь, что и на ткани.
Он выглядел... опасно красиво.
— Ого, — только и сказала я, чувствуя, как щёки заливаются краской.
Вэй Мин довольно ухмыльнулся, переводя взгляд с меня на Ху Яня и обратно.
— Я знал, что этот цвет ему пойдёт. Красный — цвет страсти, цвет жизни, цвет... — он многозначительно поднял бровь.
Ху Янь бросил на него уничтожающий взгляд, но спорить не стал. И, кажется, даже сам был доволен результатом — вон как выпрямился и плечи расправил, словно невзначай демонстрируя наряд.
— Ну что, идём на фестиваль? — спросил Вэй Мин, сияя как начищенный медный таз.
— Идём, — ответила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее в предвкушении.
[Ху Янь / Янь Лу. Статус: ПРЕОБРАЖЁННЫЙ. Эмоции: Лёгкое смущение, довольство, странное тепло. Особые отметки: Только что заметил, как Линь Сяо на него смотрит. Считает, что красный цвет был хорошим выбором. Очень хорошим.]
***
Фестиваль оказался именно таким, как я мечтала.
Когда солнце село за горизонт, окрасив небо в глубокие багровые и золотые тона, город вспыхнул тысячами огней. Фонарики всех форм и размеров — круглые, похожие на луну, в виде рыбок, драконов, цветов лотоса и причудливых зверей — висели вдоль улиц, на деревьях, на крышах домов, свешиваясь с карнизов и балконов. Они мягко покачивались на вечернем ветру, создавая иллюзию живого, дышащего света.
Люди высыпали на набережную, где уже готовились к главному событию — запуску фонариков по реке. Девушки в ярких платьях смеялись, дети бегали между взрослыми с визгом и криками, старики сидели на скамейках, греясь в последних лучах тепла и вспоминая былые времена.
Мы бродили по улицам, рассматривая лотки с безделушками, пробуя угощения, смеясь над уличными акробатами, которые выделывали невероятные трюки под одобрительные возгласы толпы. Вэй Мин то и дело восторженно вскрикивал, тыча пальцем в очередное чудо — то в карамельные яблоки, блестящие на палочках, то в расписные веера, то в глиняные свистульки, издающие забавные звуки.
— Смотри, смотри! — Вэй Мин дёрнул меня за рукав, указывая на лоток с масками. Там висели десятки лиц — бумажные, тряпичные, деревянные, расписанные яркими красками. — Давай купим? Я хочу дракона!
— Ты уже дракон, — усмехнулась я, разглядывая маску золотого дракона с длинной мордой и хитрыми глазами. — Принц всё-таки.
— Принц — это скучно, — заявил он, примеряя маску и поворачиваясь ко мне. — А дракон — это красиво. Как тебе?
— Идиотски, — честно сказала я, глядя, как из-под маски торчат его смеющиеся глаза.
— Значит, идеально!
Он купил маску и нацепил её, тут же начав изображать дракона — махать руками, шипеть и пугать прохожих, которые шарахались, но потом смеялись и хлопали. Я смотрела на это представление и чувствовала, как давно забытое чувство лёгкости разливается по телу.
— Твой автор с приветом, — заметил Ху Янь, наблюдая за этим представлением со спокойной улыбкой, которую я поймала краем глаза.
— А ты только заметил? — фыркнула я, и наши взгляды встретились.
А Ху Янь шёл чуть позади, наблюдая за нами. Иногда я ловила его взгляд на себе — мягкий, тёплый, совсем не такой, каким он смотрел на других. В этом взгляде не было ни насмешки, ни холода, только что-то трепетное, от чего у меня каждый раз перехватывало дыхание.
— Ты видела, как он на тебя смотрит? — шепнул мне Вэй Мин, когда мы остановились у ларька с украшениями, разглядывая серебряные серёжки с нефритом.
— Кто? — сделала я непонимающее лицо, хотя сердце уже пропустило удар.
— Не прикидывайся, — фыркнул он, толкая меня локтем в бок. — Я автор. Я эти взгляды в сотнях глав описывал. Он в тебя по уши влюблён. И судя по тому, как ты краснеешь каждые пять минут, ты тоже не равнодушна.
— Тише ты! — шикнула я, чувствуя, как щёки заливаются предательским румянцем, и бросила быстрый взгляд на Ху Яня — не слышал ли?
— А ты? — он посмотрел на меня с любопытством, в его глазах плясали озорные огоньки. — Ты что чувствуешь?
Я не ответила. Потому что сама не знала. Или не хотела себе признаваться.
***
К середине вечера мы нашли небольшую харчевню у реки, где подавали рисовое вино в маленьких фарфоровых чашках. Заведение было уютным — с плетёной мебелью, цветами в горшках и видом на воду, где уже начинали зажигаться первые фонарики. Вэй Мин, который явно хотел попробовать всё, заказал сразу несколько кувшинов, и вскоре перед нами стоял целый ряд расписных бутылочек.
— За знакомство! — провозгласил он, поднимая чашку. — За то, что мы все здесь! За то, что этот мир существует и он прекрасен!
— За то, чтобы выжить, — добавила я, чокаясь, и вино плеснулось через край, обжигая пальцы.
Ху Янь молча поднял свою чашку и сделал глоток. Вино было сладким, чуть терпким, с лёгким цветочным послевкусием и долгим, тёплым послевкусием.
— Знаешь, — вдруг сказал он, глядя на меня поверх чашки, и в его глазах отражались огни фонариков, — этот фестиваль напомнил мне один праздник очень, очень давно. Там тоже были фонари, вино и танцы. Девушки в ярких платьях кружились на берегу, и огни отражались в их глазах.
— Ты танцевал? — удивилась я, представив эту картину.
— Нет, — он усмехнулся, и в этой усмешке была лёгкая грусть. — Я наблюдал. Как всегда. Стоял в тени и смотрел на чужое счастье.
— А жаль, — Вэй Мин подлил себе ещё, уже заметно захмелев. — Танцующий Повелитель Демонов — это было бы зрелище. Я бы написал целую главу.
— Я танцевал один раз, — сказал Ху Янь, и его взгляд стал каким-то особенным, тёплым, как свет далёкой звезды. — Недавно. С одной девушкой, которая только что очнулась после года комы и была пьяна в стельку. Она еле стояла на ногах, но пыталась кружиться под звёздами.
Я вспыхнула, вспомнив тот вечер — свой позорный, пьяный, счастливый танец.
— Ты про тот раз? Я еле стояла на ногах! Я даже не помню, что делала!
— Но танцевала, — улыбнулся он, и в этой улыбке было столько нежности, что у меня перехватило дыхание. — Плохо, но танцевала. И это было самое прекрасное, что я видел за долгие годы.
— Я не танцевала, я пыталась не упасть!
— Это одно и то же, — философски заметил Вэй Мин, икнув и прикрывая рот ладошкой. — Главное — процесс.
— Я тебя поймал, когда ты чуть не упала, — напомнил Ху Янь. — И ещё ты мне танец должна. Настоящий. Трезвый.
— Я тебе ничего не должна! — возмутилась я, но в голосе не было уверенности.
— Должна, — он улыбнулся той самой редкой улыбкой, которая была только для меня. — В подвалах клана, при твоей мачехе, ты сказала: «Да я даже перед злодеем готова станцевать, если попросит». Я тогда был в личине Янь Лу. Я запомнил каждое слово.
Я открыла рот, пытаясь вспомнить, но память услужливо подкинула ту сцену — подвал, тусклый свет, мачеха с её ядовитыми речами, нервное напряжение и дурацкая фраза, брошенная для храбрости, чтобы показать, что мне всё нипочём.
— Это была шутка! — воскликнула я, чувствуя, как щёки горят.
— А я не шучу, — серьёзно сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Станцуй для меня.
— Здесь? Сейчас?
— Не сейчас, — он покачал головой, и его волосы качнулись, поймав свет фонарей. — Когда-нибудь. Когда ты будешь готова. Но я напоминаю — долг за тобой.
Я смотрела на него и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Он помнил. Он помнил каждое моё слово, даже те, что я бросала на ветер, не думая. Он хранил их в своей бесконечной памяти, как сокровища.
— Ладно, — выдохнула я. — Договорились. Когда-нибудь.
— Я запомню, — улыбнулся он.
[Линь Сяо. Статус: СМУЩЁННАЯ. Эмоции: Тепло, удивление, лёгкая паника. Особые отметки: Только что узнала, что Ху Янь помнит её дурацкую шутку месячной давности. Чувствует, что должна танец. Совершенно не против.]
***
Когда мы вышли из харчевни, фестиваль был в самом разгаре. Мы побрели вдоль набережной, и вдруг Вэй Мин дёрнул нас за рукава.
— Смотрите! — воскликнул он, указывая вперёд.
Мы вышли к старому мосту. Мост был старый, деревянный, с резными перилами, увитыми диким плющом, чьи листья уже тронула осень. Он горбился над водой, словно уставший старик, но в свете тысяч фонариков казался волшебным — каждый его изгиб, каждая трещина в дереве была освещена мягким, тёплым светом.
С него открывался потрясающий вид — вся река в огнях, тысячи фонариков плывут по течению, освещая воду золотом и багрянцем. Они медленно кружились в водоворотах, сталкивались и расходились, создавая на поверхности причудливые узоры. На том берегу тоже горели огни, и их отражения дрожали в воде, создавая иллюзию второго, подводного города — с башнями, дворцами и улицами из света.
— Красиво, — выдохнула я, облокачиваясь на перила, чувствуя под пальцами гладкое, тёплое дерево.
— Очень, — ответил Ху Янь, но смотрел он не на реку. На меня.
Я почувствовала это — его взгляд, горячий, обжигающий, словно прикосновение пламени. Повернулась и встретилась с ним глазами.
В этот момент ветер качнул ветви цветущих деревьев на берегу — старых розовых деревьев, что росли вдоль набережной. И лепестки, нежные, полупрозрачные, розовые, как утренняя заря, посыпались вниз, кружась в воздухе, словно снег, но тёплый, живой, пахнущий летом. Тысячи лепестков падали на воду, на мост, на нас, и в свете фонариков казалось, что идёт розовый дождь.
Один упал мне на плечо, другой — в волосы, третий — на руку. Я улыбнулась, запрокинув голову, глядя на этот розовый листопад, чувствуя, как лепестки касаются лица, словно чьи-то нежные пальцы.
— Боже, как красиво... — прошептала я, не в силах подобрать других слов.
А Ху Янь смотрел на меня.
На мои глаза, в которых отражались тысячи огней — они горели золотом и розовым, сияли счастьем. На улыбку, лёгкую, счастливую, беззащитную. На лепестки в волосах, запутавшиеся в прядях, как живые цветы. На то, как ветер треплет моё платье, заставляя шёлк струиться и переливаться.
И вдруг почувствовал, как его сердце — то самое, которое он считал мёртвым тысячу лет, которое не билось для ничего, кроме боли и гнева — забилось так сильно, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Оно стучало где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Оно кричало: «Вот оно. Вот что по-настоящему самое красивое на этом фестивале».
Он невольно прижал руку к груди, пытаясь унять этот бешеный ритм. И улыбнулся — ярко, открыто, счастьем, которому не нужны были слова. Впервые за тысячелетия он позволил себе быть просто счастливым. Без масок, без защиты, без страха.
Я этого не видела. Я смотрела на реку, на лепестки, на огни. Но ветер донёс до меня его улыбку, и мне стало тепло где-то глубоко внутри.
Он протянул руку и поймал прядь моих волос, которую трепал ветер. Поднёс к лицу, вдыхая запах — травы, ветра, лепестков и чего-то ещё, только её, Линь Сяо, такого родного, что сердце заныло. И замер, боясь спугнуть этот момент, боясь, что она обернётся и всё исчезнет.
Но она не оборачивалась. Она просто стояла и смотрела на огни, а он стоял и смотрел на неё. И это было идеально.
***
Вэй Мин куда-то исчез — то ли увлёкся разглядыванием фонариков, то ли нашёл новых друзей, то ли просто деликатно оставил нас вдвоём. Мы нашли скамейку под старым розовым деревом, откуда открывался тот же чудесный вид, и сидели молча, глядя на реку. Где-то рядом раздавались взрывы смеха — наверное, Вэй Мин всё же нашёл компанию, но я его почти не слушала.
В голове шумело от вина, от огней, от близости Ху Яня. Его плечо касалось моего, и через ткань одежды я чувствовала тепло, которое он излучал. Это было уютно. Это было правильно. Это было домом.
— Я станцую, — вдруг сказала я, вставая, и мои слова прозвучали в тишине неожиданно громко.
— Что? — донёсся откуда-то издалека голос Вэй Мина, но я его не слушала.
— Танец, — я посмотрела на Ху Яня, и в моих глазах, наверное, горел тот же огонь, что и в его. — Ты просил.
Я отошла на несколько шагов, туда, где ветер кружил лепестки, где огни фонариков создавали причудливые тени на старой деревянной мостовой, и закрыла глаза. Где-то вдалеке играла тихая музыка — флейта и струнные, доносившиеся с площади. Я позволила ей войти в меня, позволила вину и ночи унести прочь все сомнения.
А потом начала танцевать.
Сначала медленно, словно проверяя, слушается ли тело. Потом смелее, отдаваясь ритму, который звучал только для меня. Я танцевала так, как чувствовала — плавно, словно падающий лепесток, кружась, как фонарик в ночном небе. Движения рождались сами собой, ведомые ветром, вином и тем чувством, которое я так долго пыталась в себе подавить.
Рукава моего платья взлетали, словно крылья огромной бабочки, рассекая воздух и оставляя за собой серебристые следы. Шлейф струился за мной, рисуя на каменных плитах причудливые узоры, собирая упавшие лепестки и снова разбрасывая их. Серебряные шпильки в волосах мерцали в свете фонарей, и, наверное, со стороны я казалась призраком, духом самой ночи, сотканным из света и тени.
Я кружилась, и мир кружился вместе со мной — огни, река, лепестки, звёзды. Я забыла, где я, кто я, зачем мы здесь. Осталась только музыка, только ветер, только это мгновение свободы.
Я не знала, сколько это длилось. Может, минуту. Может, вечность.
Вэй Мин, появившийся откуда-то из темноты, застыл с открытым ртом, забыв про свою компанию, про фонарики, про всё на свете. Его лицо выражало чистый, незамутнённый восторг.
А Ху Янь...
Ху Янь смотрел и не мог отвести взгляд. Он видел за свою жизнь многое — дворцы и руины, битвы и пиры, красоту и уродство. Он видел танцовщиц при императорских дворах, чьи движения были отточены до совершенства. Он видел ритуальные пляски жриц в древних храмах, полные священного экстаза. Он видел всё, что можно было увидеть за тысячу лет перерождений.
Но такого он не видел никогда.
Линь Сяо танцевала не для кого-то. Она танцевала для себя, для ветра, для огней на реке. В каждом её движении была такая искренность, такая жизнь, такая она сама, что у него перехватило дыхание. Она не пыталась быть красивой — она была красивой. Не пыталась быть совершенной — она была совершенной в своей несовершенности. Не пыталась понравиться — она просто была.
И от этого зрелища у него внутри всё переворачивалось.
«Ничто, — подумал он, и эта мысль была кристально чистой, как горный ручей. — Ничто из того, что я видел за все свои жизни, не сравнится с этим моментом. Ни один закат, ни одна битва, ни одно чудо. Ничто не сравнится с ней».
Она кружилась, и лепестки падали на её плечи, запутывались в волосах, ложились на ткань платья, словно драгоценные камни. Улыбка не сходила с её лица — лёгкая, счастливая, беззащитная. В её глазах горели все огни этого фестиваля, и они были ярче любой звезды.
И Ху Янь понял, что пропал. Окончательно и бесповоротно. Не как Повелитель Демонов, не как пленник циклов, не как древнее существо. А как человек. Как мужчина, который нашёл то, что искал всю свою бесконечную жизнь.
Она.
Только она.
Вдруг она споткнулась — вино и долгое кружение дали о себе знать. Вскрикнула, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и начала падать. Лепестки взметнулись вокруг неё, словно пытаясь подхватить.
Но не упала.
Ху Янь поймал её. Одним движением, быстрым и точным, он подхватил её за талию и прижал к себе, не давая рухнуть на каменные плиты. Его рука легла на её спину, прижимая к груди. Её рука сама собой легла ему на плечо, и она почувствовала, как сильно бьётся его сердце под тканью чёрно-красного шёлка.
— Осторожнее, — выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло, сбито, словно он только что пробежал тысячу ли.
Она замерла в его руках, чувствуя жар его тела сквозь тонкий шёлк платья. Его дыхание касалось её лица — горячее, частое, неровное. Лепестки всё ещё падали с неба, застревая в их волосах, на их плечах, между ними.
Она подняла глаза — и встретилась с его взглядом.
Таким близким. Таким глубоким. Таким...
В его глазах не осталось ничего от прежнего холода. Ни тени насмешки, ни отстранённости, ни древней усталости. Только свет. Только тепло. Только желание. Только она.
«Боже мой, — подумала она, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди. — Он сейчас... он...»
Она видела, как расширяются его зрачки, поглощая серую радужку. Видела, как дрожат его губы — едва заметно, почти неуловимо. Чувствовала его дыхание на своей щеке — горячее, сбивчивое, пахнущее вином и лепестками. Чувствовала, как его пальцы на её талии сжимаются чуть сильнее, словно он боится, что она исчезнет.
И вдруг поняла.
С кристальной ясностью, которая бывает только в самые важные моменты жизни, она поняла всё.
«Я люблю его. Я люблю этого демона, этого злодея, этого человека с тысячелетней болью в глазах. Я люблю его так, что не смогу выполнить приказ Хранителей. Никогда не смогу. Даже если весь мир рухнет. Даже если меня сотрут из реальности. Я люблю его».
Она замерла в его руках, боясь дышать, боясь спугнуть этот миг, боясь, что он сейчас отпустит её и всё закончится. Он медленно, очень медленно наклонился ближе. В его глазах был вопрос — робкий, почти детский в своей уязвимости.
«Можно?»
И она ответила — взглядом, улыбкой, лёгким движением губ навстречу.
«Да».
Она закрыла глаза.
В надежде, что он всё-таки поцелует её. Что этот момент станет вечностью. Что она запомнит его навсегда, даже если завтра мир рухнет. Даже если они не найдут кольцо. Даже если Хранители придут за ней. Этот миг — он будет её. Только её.
Его губы коснулись её.
Нежно. Осторожно. Словно он боялся, что она исчезнет, растворится, как утренний туман под лучами солнца. Это было похоже на прикосновение лепестка — такое же лёгкое, такое же трепетное, такое же невесомое.
А потом требовательнее. Горячее. Отчаяннее.
Она ответила, забыв обо всём — о Хранителях, о Воронке, о кольце, о том, что завтра им снова придётся спасать мир. Сейчас был только он. Только она. Только этот поцелуй под падающими цветами розового дерева, под тысячами фонариков, плывущих по реке, под звёздами, равнодушно взирающими на них с высоты.
Время остановилось.
Фонарики плыли по реке. Лепестки падали с неба. Вэй Мин, увидев это, замер на месте, боясь пошевелиться, боясь даже дышать, чтобы не спугнуть это волшебство. А потом широко улыбнулся и, пятясь, исчез в толпе, оставляя их наедине с ночью, с огнями, друг с другом.
А они целовались на мосту, и весь мир для них перестал существовать.
Только ветер. Только огни. Только двое.
[Линь Сяо. Статус: ВЛЮБЛЁННАЯ. Эмоции: Счастье, неверие, надежда. Особые отметки: Только что поняла, что любит Повелителя Демонов. И что это взаимно. Считает, что ради этого момента стоило пройти через все испытания. Через всё.]
[Ху Янь / Янь Лу. Статус: ЖИВОЙ. Эмоции: Счастье, трепет, нежность. Особые отметки: Только что впервые за тысячу лет позволил себе быть счастливым. Понял, что его сердце бьётся не зря. Оно бьётся для неё. Только для неё.]
[Вэй Мин / Автор. Статус: СВИДЕТЕЛЬ. Эмоции: Восторг, лёгкое опьянение, творческое вдохновение. Особые отметки: Только что стал свидетелем самой романтичной сцены в своей жизни. Пытается запомнить всё до мельчайших деталей — цвет лепестков, свет фонариков, их лица. На случай, если когда-нибудь снова будет писать книги.]
Конец второго тома