Мир дрогнул. Среди великого события, что позже назовут Сопряжением,
где-то в океане лишь на миг, всего на удар сердца, вода стала неподвижной. Именно
под этой неподвижной гладью открылся маленький, неотличимый от своих гигантских собратьев, разлом. Там, под многотонной толщей океана, среди камней
и гниющих корабельных костей, что-то шевельнулось.
Остатки Духа.
Он больше не имел имени — не имел на него права. Его имя было потеряно вместе
с телом, миром и самой природой, которой больше не существовало. Лишь память…
память и мудрость цеплялись за пустоту, как корни за землю, желая спастись.
Устроившись среди корабельных обломков, дух тихо заснул.
Десять лет.
Столько времени тень, распавшаяся когда-то на пепел, медленно восстанавливала
свою целостность. Когда остатки духа наконец слились в единое, двинулась, словно
скользя по дну океана великая тень.
***
Где-то высоко, далеко от моря, женщина в бледных одеяниях Совета остановилась
среди обсуждения. Незримая дрожь прошла по воздуху, будоража кровь, словно чей-то взгляд заглянул в само ее естество.
— Вы что-то хотели сказать? — Спросила другая женщина, отличимая от всех людей в зале своей черной как смоль мантией.
Женщина моргнула — и угроза исчезла, словно ее никогда и не было.
***
Тень уже уходила дальше — туда, где чувствовалась тишина жизни. Туда где земля была пропитана гнилью, а воздух болезнью и смрадом.
Далеко на западе, дух нашел деревню еще до того, как увидел ее. Запах смерти
был знаком ему, и был тем что он понимал проще всего. На краю деревни рядом с рекой тлело тепло. И там же — тело. Маленькое. Легкое. Совместимое.
Тень кружила, будто пробуя его на вкус. Еще мгновение и выбора больше
не будет.
«Взять ли столь больную оболочку? Или раствориться и искать дальше?»
Выбор был сделан. Тень втянулась в мертвую плоть. Тело дергалось, а кожа теряла
синеву, обретая легкую серость. В легкие, хрипя и сопротивляясь, вошел воздух.
Мальчик что еще минуту назад был мертв, слабо открыл глаза. Мутный мир плыл, напоминая зрение утопленника в толще воды. Органы отзывались болью, однако это было хорошо, организм медленно оживал. И лишь неутолимый голод духа откликался в голове дурным знамением.
В голове, между воспоминаниями о прошлой жизни и тишиной новой, всплыли чужие образы — короткие, хрупкие, теплые. Детский смех, запах хлеба и мягкая рука,
что еще недавно обнимала его. Мальчик, плоть которого он занял, жил жизнью, полной радости в начале, и страха с болью в конце. Жизнью, что теперь стала его частью.
Кощей медленно повернул голову, пытаясь осознать себя. Каждое движение давалось с трудом, он словно пытался заставить ржавый механизм работать вновь.
Он чувствовал — тело крепкое, хоть и слабое пыталось принять все еще спящий разум, который оно путало с прежним.
Спустя время, фигура наконец обретала равновесие. Медленно поднявшись, мальчик старался опираться на все еще слабые ноги, словно впервые учился ходить. Голова кружилась, зрение все еще мутнело, а руки дрожали стараясь повторить движения, словно были длиннее чем сейчас.
Он огляделся. Деревня стояла в тишине смерти. Дома, поломанные крыши, следы гнили и пепла — все это было его новым окружением. Воздух был густым от запаха разложения, но не смотря на это, он вдохнул полные легкие, словно стараясь
насладиться моментом к которому так долго шел. Подняв с земли сухую палку и опираясь на нее, мальчик начал шагать, продвигаясь по разрушенным улицам, проверяя каждый дом и прислушиваясь к возможным признакам жизни.
Проходя дальше по по улице, память ребенка вспыхнула в его сознании. Дом.
Здесь он жил, играл и учился. Теперь он был лишь пустым остатком былой памяти.
Осторожно шагнув внутрь, он прошел вглубь.
На полу, в ухоженном углу, лежала женщина. Ее лицо было искажено болью, тело истощено — но еще дышало. По следам в комнате Кощей понял, что мальчик заботился о ней до последних своих сил. Именно за этой женщиной он ухаживал, пока сам не свалился замертво.
Кощей остановился, ощущая тонкую нить чужой боли, что все еще откликалась
на границе его сознания. Женщина была близка к концу, ее дыхание было прерывистым, глаза полузакрыты, однако даже так видя своего живого сына, уголки ее губ скривились в слабой улыбке.
Стоя над женщиной, всматриваясь в умирающую плоть и одновременно — в память мальчика, он не сразу понял, что именно заставляет его медлить. Жалость?
Нет. Это чувство ему было чуждо. Ощущение больше походило на долг, долг перед ребенком чье тело станет проводником в этом новом мире.
Он медленно опустился на колено, все еще опираясь на старую палку. Аккуратно,
стараясь не ранить тело, что и так было на пороге смерти. Память мальчика вспыхивала отдельными фрагментами:
— Запах трав, сушимых у окна;
— Горький отвар, которым они с сестрой поили мать;
— Река… та самая, к которой он в последний раз отправился за водой, однако
намертво рухнув, не дойдя лишь несколько шагов.
Кощей нахмурился. Значит, способ подавить неизвестную болезнь, благодаря
которому мальчик и его мать держались так долго, все же был, надо лишь вспомнить детали. Он хотел продолжить поиск в памяти, как вдруг в открытую дверь дома кто-то зашел. Это была девочка — на год, может два старше этого тела. Щеки красные от холода, руки в царапинах, а на лице — недовольство вперемешку с тревогой.
— Ты опять… — говорила она раздраженно, но остановилась осмотревшись. —Ты чего тут? Я же просила тебя воды принести!
Мальчик замер. Однако тело будто по инерции встало опираясь на палку, и тихо поковыляло на улицу. Хоть это и было нагло, Кощей позволил телу двигаться — рефлексы мальчика настолько ускорили тело, что вмешательство не требовалось. Он лишь наблюдал изнутри, позволяя привычкам прежнего хозяина вести его.
Когда он вышел на улицу, холодный воздух ударил в легкие — резкое ощущение, почти болезненное, но дающее ясность. Медленно, тело двинулось по узкой тропе, а каждый звук его шагов эхом отдавался между покосившихся стен. Проходя рядом со сгоревшим амбаром, на мгновение вспыхнули воспоминания — как мальчик и его сестра только вдвоем перетаскивали гниющие трупы внутрь.
Стараясь не задерживаться, Кощей двинулся дальше. Подходя к реке он подхватил
уже лежащее там ведро, и набрав воды, отправился назад. Пальцы мальчика дрожали от тяжести, но это словно лишь придавало телу сил.
Подходя к дому, на его встречу вышла сестра. Взяв из его рук ведро, она прошла в
дом, и поставила его на растопленную печь.
— А ты чего в проходе стоишь? — Буркнула она на него. — Ступку видишь? Возьми с окна травы и сделай смесь, а я пока еще хвороста принесу.
Кощей молча вошел внутрь. Дверь тихо скрипнула за его спиной, и убранство дома медленно заполнялось теплом. Ступка стояла на подоконнике, а рядом на окне
висела кучка подсохших, небрежно перебранных трав. Словно отвечая на вопрос, в разуме вспыхнули воспоминания о нужных травах, и взяв несколько, он перебрал их, аккуратно помещая внутрь ступки. Он начал медленно размалывать их, слабыми но уверенными движениями ребенка.
Пока он работал, взгляд невольно упал на лежащую женщину. Она всё еще дышала… но словно из последних сил. Губы пересохли. Кожа практически синела.
А едва уловимый запах разложения, был странно знаком именно Кощею, а не мальчику.
Он размолол травы до нужной консистенции и аккуратно собрал их порошок пальцами — именно так всегда делал мальчик, чтобы не просыпать ни крупицы, после перенеся все собранное в миску.
На пороге послышались шаги. Девочка вернулась быстрее чем он ожидал, а ее руки были полны хвороста. Тяжелые ветки звякнули у стены, когда она поставила их
и подошла к столу.
— Уже сделал? — бросила она быстро, глядя на стол.
Мальчик кивнул. Она посмотрела на смесь и облегченно вздохнула:
— Хорошо. Давай сюда, я сделаю отвар и дам ей.
Она осторожно взяла миску, аккуратно смешав порошок с горячей водой и размешала до густой жижицы. Как обычно, она попробовала смесь кончиком пальца. Скривилась. Но после кивнула сама себе.
— Пойдет.
Опустившись на колени рядом с матерью, она аккуратно приподняла ее голову. Женщина едва реагировала, но когда горькая смесь коснулась ее губ, та слабо дернулась.
-Тсс… все хорошо… пей. — шептала девочка, нежно держа мать.
Кощей молча наблюдал, чувствуя внутри нечто странное:
тело мальчика тепло отзывалось на каждое ее слово, на каждую неловкую заботу.
Сам же он — наблюдал иначе. Аккуратно коснувшись языком остатка порошка на пальцах, он анализировал то как реагирует его организм, и как реагирует организм
матери на раствор. Ощущая слабую легкость в теле, он проникся уважением к двум детям, что не только пережили трагедию, но и пытались спасти свою мать.
Эффект от порошка был слабым, но ощутимым — словно небольшая часть внутренней тяжести отступила. У материи же это действие вызывало иной отклик:
дыхание хоть и рваное, на мгновение стало глубже; веки дрогнули, будто женщина приходила в сознание, но сил для этого уже не оставалось.
Девочка внимательно следила за каждым ее вздохом, прижимая дрожащими руками миску к губам матери. По лицу было видно — в любой момент могло произойти что-то плохое.
— Только бы подействовало… — едва слышно прошептала она, больше себе, чем кому-то еще.
В сознании пробились новые воспоминания — яркие и болезненные:
Мальчик держит миску, сестра плачет от бессилия, мать бредит, а за окном трупы, что брат с сестрой день за днем старались унести, прежде чем запах станет невыносимым и не привлечет зверье. Кощей втянул дыхание, а перед его глазами
стояла картина пылающего амбара, полного трупов, что сожгли дети.
Пока Кощей прибывал в трансе, девочка отложила кружку и осторожно укутала мать потертой тканью. Ее плечи опустились, когда она убедилась что той хоть и ненадолго, стало лучше. Повернувшись к брату, на ее лице не было ни улыбки, ни облегчения — только усталость не свойственная ребенку.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Если бы ты опять упал… я бы не справилась.
Слова были простыми, но в них чувствовалась до боли честная правда. Кощей чувствовал, как тело мальчика откликается на слова теплом, хоть и с малым
беспокойством и грустью. И он не подавлял это чувство.
— Нам нужно еще трав, — продолжила девочка, уже деловым тоном — Завтра пойдем к опушке.. Если сможем. А сейчас отдыхай. Мама крепко спит, и нам можно немного. Она повернулась обратно к матери, поправляя одеяло, а Кощей все еще стоял у стола, опираясь на палку.
Впервые за долгие годы, он почувствовал странное… почти забытое…
Обязательство.