Тьма уже легла на деревню, но сон для мальчика больше не требовался.
Тело больше не ощущало усталости, а дух был кристально трезв. Боль в воздухе немного утихла, давая время на короткий отдых.
Кощей открыл глаза.
Девочка уже уснула, свернувшись на полу у печи. Мать дышала часто, хрипло,
будто каждую минуту решала — задержаться в этом мире или уйти из него. Травы, измельчённые вечером, снимали лишь небольшие симптомы. Не давая телу тех сил что были так необходимы для борьбы.
Как только он поднялся, тело тут же отозвалось слабостью — колени дрогнули, в легких кололо. Но мальчик уже привык терпеть, и как обычно лишь силой воли двинулся вперед, медленно выходя наружу.
Ночь встретила его холодом. Взяв небольшой мешок, который обычно носила с собой сестра, он запрокинул его на плечо и медленно зашагал в сторону леса. Шаги давались тяжело — конечности привычно цеплялись за остатки усталости и привычное ощущение боли. Но чем дальше он уходил от домов, тем заметнее слабость отступала, словно сама болезнь не распространялась в глубь леса.
Кощей шел осторожно, но уверенно, различая в темноте больше, чем мог бы любой другой ребенок. Весь лес жил жизнью: ветви то и дело скрипели, ветер перебирал сухие стебли трав, а где-то вдалеке послышался вой зверей.
Он останавливался у знакомых растений — даже в темноте различая очертания нужных соцветий. Пальцы автоматически находили стебли, выверяя зрелость корней, словно делали это множество раз.
Мешок постепенно наполнялся. Кощей собирался идти дальше, когда заметил неподалеку слабое движение. У корней большого древа сидел заяц — настороженный, но не бегущий. Он повернулся боком, вытянул морду, принюхиваясь к нему… и замер. Животное смотрело на мальчика так, словно перед ним был обычный труп. То, что не способно преследовать и угрожать. То, что легче обойти чем бояться.
Кощей шагнул, а заяц лишь дернул ухом. Еще шаг — и его можно было взять руками. Он тихо поднял зверя, который только после поимки начал брыкаться и дергаться, в попытке сбежать от неизвестной угрозы.
«Всё так же полезно». — пробормотал кощей, чужим детским голосом, но с интонацией более древнего существа.
Резкое движение — и добыча уснула. Напряжение в теле зверька исчезло.
Встряхнув добычу за задние лапы, он закрепил ее на поясе и двинулся назад.
Теперь когда все нужное собрано, стоило вернуться — ночь еще холодна, а девочка могла обеспокоиться его исчезновением.
Когда он приблизился к дому, над деревней уже висела плотная, неподвижная тьма. Двор был пуст, лишь ветер перебирал сырую траву возле стены, и пепельная пыль тихо скрипела под его шагами.
Сложив мешок у порога, он вытащил из-за пояса неподвижного зайца. Тело мальчика немного вздрогнуло от холода шкуры, но он не обращал на это внимания.
Он присел возле старого, рассохшегося пня, который сестра обычно использовала как подставку для разделки рыбы. Рядом прислоненный к стене, лежал нож. Лезвие было длинное и качественное, но от сырости покрытое темными пятнами.
В отличии от своей сестры, мальчик никогда не пользовался им так, как предстояло сейчас. Однако кощей знал, что нужно делать. Взяв нож в руки, он уложил зайца на пень. Тело замерло в нерешительности, но разум действовал четко, без сомнений.
Сначала — по шкуре: делая разрез между лапами, легко снимая шкуру. Потом — живот: более аккуратный разрез, стараясь не задеть брюшину, чтобы не вспороть лишнее. Легкое движение, и легкое тепло, что еще находилось под холодной шкурой, вырвалось наружу. Тусклая лунная полоска света падала на окровавленный пень, и мальчик ощущал запах сырого мяса так ярко, что тошнота едва не подступила к горлу.
Однако же — спокойно продолжал.
Он вынул внутренности — ловко, словно делал это сотни раз, хоть сам никогда к подобному не прикасался. Знание не требовало опыта. Некоторые органы он отложил ближе к себе, а остальное выложил на грязную тряпку.
Когда он наклонился ближе, чтобы надрезать сухожилие передней лапы, пень под ним слегка качнулся — и в ночной тишине этот еле слышный скрип прозвучал неожиданно громко. Минуту спустя, за его спиной послышался тихий — едва уловимый скрежет двери, кто-то медленно и осторожно ее приоткрыл.
Мальчик слегка обернулся и замер, подняв глаза к тени на пороге. В проеме стояла сестра. С растрепанными волосами, длинной рубахе и босыми ногами — очевидно, только что проснувшись. Она щурилась в темноту, пока наконец взгляд не упал на освещенную лунным светом спину… а затем — на пень.
— …Итан?.. — прозвучал ее голос. Сонный, сбитый, но сразу ставший осторожным.
Она надев обувь, подошла ближе, и лунный свет коснулся ее лица. Сначала в нем мелькнуло удивление и растерянность, а затем, потрясение.
— Это… ты что… сам его поймал? — Девочка прикрыла рот рукой, боясь разбудить мать. — Но как? Как ты его поймал? И… разделал?..
Туша была разделана почти ровно и чисто — так, как делала бы она, но чуть хуже. Достаточно, чтобы поверить в случайность, но слишком хорошо для мальчика, который только смотрел за ней.
Кощей поднял голову
Лицо его оставалось бледным, но голос он заставил звучать ровно:
— Да он.. сам в руки попался, — пробормотал он, стараясь, чтобы голос звучал смущенно и по-детски. — В корнях застрял. Сидел, дергался… вот я и… ну…
Он чуть отвел взгляд, будто стыдясь хвастовства.
— Подошел и поймал. А что? Зря что ли?.
Сестра моргнула, снова посмотрела на тушу, на надрезы… а затем — на нож в его руках.
— Брат… — она наклонилась, коснувшись туши, словно проверяя, не сон ли это.
—Ты… поймал зайца. Настоящего.
Ее голос заметно дрожал — от радости, от голода, от неожиданного облегчения.
— Случайность?.. Ну и пусть… — Прошептала она, обнимая брата. — Даже если так. Мы… Мы сможем хорошо поесть, и маме станет чуть легче.
— Давай, — мягко сказала она. — Я закончу. А ты пойди подожги печь.
Мальчик кивнул, чувствуя, как тело откликается на ее объятия странной, щемящей теплотой — чужой, но навязчиво живой. Он едва заметно отвел взгляд, скрывая дрожь пальцев.
— Ладно, — тихо выдохнул он. — Сейчас.
Он поднялся, отряхивая руки от прилипшей шерсти и крови. Затекшие колени на мгновение подогнулись сильнее обычного, но он удержался — привычная слабость накатывала уже меньше, словно ночной холод укрепил больное тело.
Сестра уже наклонилась над тушей, бережно поправляя его разрезы, словно боясь испортить редкую удачу.
Кощей направился к дому, и только тогда понял, как долго прибывал в сыром ночном воздухе: пальцы скукожились и побелели, а дыхание казалось слишком громким.
«Это напоминает мне древние времена» — подумал он про себя.
Дверь тихо скрипнула, пропуская его внутрь. Там пахло теплом и пеплом, неравномерно тлеющие угли в печи едва освещали комнату. Мать дышала по-прежнему тяжело, но ровнее чем днем.
Кощей подошел к печи, опустился на корты и привычными движениями принялся растапливать печь, подкладывая сухой хворост и разжигая искру. Тонкий огонь вспыхнул, отбрасывая мягкое дрожащее свечение по стенам. Печь оживала сначала тихо… затем увереннее.
За дверью послышались шаги сестры. Она принесла кусочки мяса и сложила их в небольшую посуду. Используя огниво, она разожгла стоявшую на столе свечу, после чего достав нож, начала нарезать мясо.
— Итан, достань из под печки грибы и картошину. — не поворачиваясь попросила она, с легкой радостью в голосе.
Слушаясь сестру, он заглянул под печку, доставая оттуда маленький мешок. Заглянув внутрь, он обнаружил там сушеные грибы и одну, небольшую, слегка сжатую от потери влаги картошину. Взяв ее и горстку грибов, он подошел к сестре. Та уже закончила нарезать мясо, и взяв из рук брата грибы, раскрошила их в маленький котелок — туда где уже лежало мясо. Взяв картошку, она нарезала ее на кубики, даже не снимая кожуру, словно пытаясь сохранить все полезные свойства. Чуть позже добавив порошок из тех же цветов, что дают матери.
Сестра аккуратно перемешала ингредиенты в котелке, добавив немного воды, собранной еще днем, и накрыв крышкой поставила его в печь.
— Огонь слабый, пусть тушится, — сказала она улыбаясь. — А ты, пока приготовь ложки и миски.
Мальчик послушно выполнил приказ, достав из шкафчика три миски и три ложки, он разложил все на столе. Смотря на котелок, у обоих словно рефлекторно, громко заурчали животы. Девочка ждала с нетерпением улыбаясь то и дело посматривая то на стол, то в печь. Но для Кощея это было ново. Тело то и дело просило поскорее начать трапезу, ощущая соблазнительный аромат, который распространялся по дому.
И даже лицо матери что совсем недавно корчилось от боли, временно успокоилось.
— Смотри, — словно отвечая на эту картину, девочка наклонилась к котелку, аккуратно помешивая содержимое. — Главное, чтобы не переварилось. Мясо должно быть мягким.
Он наблюдал за процессом, ощущая, что занятие хоть и было простым, но было довольно занятным. Так, в наблюдении он провел некоторое время, время спустя которое аромат стал насыщеннее. Рагу закипело, и сестра начала переливать пищу в миски. Однако она не принялась есть. Она присела рядом с матерью, и аккуратно поднося ложку, помогала ей есть.
— По чуть-чуть, — шептала она, — не торопись.
Мать еле медленно, а каждое движение давалось с трудом, но глаза ее все еще держались закрытыми. Когда она закончила, то поправила подушку, и снова помогла матери лечь.
Встав, сестра взяла тарелки, и положила их перед собой и братом. Они ели молча, наслаждаясь едой и редкой возможностью быть полностью сытыми. Каждый кусок казался маленькой победой — над голодом, усталостью и тяжестью прошлого. Их с братом порции были чуть меньше, оставляя немного еды на утро для матери.
— Давай, — сказала сестра забирая пустую посуду у брата, — Можно спать, сегодня ты хорошо потрудился.
Он кивнул, опускаясь рядом с ней на теплый пол. Пустота, наконец заполненная едой, позволила ему расслабиться.
В тишине дома, под мерцающий свет печи, они уснули крепким, долгожданным сном, первый раз за долгое время ощущая настоящую защиту и покой.
И лишь разум, запертый в отдыхающем теле, наконец полностью осознал собственное Я.