Глава 9. Предел
На третьи сутки двойных смен реальность для него расплылась в лихорадочный туман. Он перестал отличать день от ночи. Слизистые стены тоннелей, хрип Борга над головой, бесконечный черный ил, все слилось в одну тянущуюся без конца пытку, у которой не было ни начала, ни края.
Борг, видя, что задохлик все еще дышит, решился на крайнее. Он подвел парня ко входу в «Коллектор смертников», узкий аппендикс стока, куда сливали отходы алхимических мастерских высшего ранга.
— Слушай сюда, живучий ублюдок. — Борг кивнул в темноту прохода, откуда тянуло жаром. Воды там не было, там текла густая, светящаяся ядовито-зеленым жижа. — Решетку забило. Не прочистим, затопит верхние подвалы. Полезешь туда. Прочистишь, дам три гроша и два дня отдыха. Не прочистишь, останешься там кормом для слизней.
Это было убийство, и оба это знали. Пары в коллекторе сжигали легкие за полчаса. Парень посмотрел на Борга, и в его взгляде уже не было страха, осталась только пустая, ледяная отрешенность. Он молча взял скребок и шагнул в проход.
Внутри пахло так, словно мир разлагался заживо. Каждый вдох обжигал горло, будто он глотал раскаленный песок. Кожа на ногах, едва коснувшись жижи, мгновенно пошла пузырями. Он полз на коленях, задыхаясь, и чувствовал, как сознание уплывает, как темнота по краям зрения смыкается все плотнее. В какой-то миг он упал лицом в грязь, и захотелось просто закрыть глаза. Смерть была совсем рядом, теплая, мягкая, обещавшая избавить от зуда в костях и вечного голода разом. Он почти согласился.
И тогда тело его дернулось само. Где-то в самом основании позвоночника вспыхнула короткая, злая искра. Это не была магия. Это был тупой, нерассуждающий инстинкт существа, которое отказывалось сдаваться даже тогда, когда хозяин уже махнул рукой. Тело вытолкнуло его вверх, и он вслепую начал бить скребком по решетке. Раз, другой, третий. Железо лязгало, ядовитая жижа брызгала в лицо и выедала глаза. С диким ревом, первым звуком, который он издал за целый месяц, он вышиб застрявший кусок камня. Жижа с грохотом хлынула вниз и едва не утянула его за собой в провал.
Он выполз обратно в основной тоннель похожим на живой труп. Лицо горело от ожогов, он кашлял густой темной слизью. Борг наверху отшатнулся. Он ждал, что вытащит мертвое тело, а из темноты подземелья на него смотрел призрак, и впервые в глазах надзирателя мелькнуло что-то вроде суеверного ужаса.
— Живой… — выдохнул Борг.
Он не был добрым человеком, но был трусом. И решил, что если этот мальчишка не дохнет даже в «Смертнике», то за ним стоит либо темная сила, либо проклятие, с которым лучше не связываться.
— Забирай. — Он бросил вниз три монеты и талон. — И проваливай. Два дня чтоб я тебя в секторе не видел. Сдохнешь в другом месте, мне плевать.
Парень зажал монеты в кулаке. Триумфа он не чувствовал. Он чувствовал только, как его тело одно за другим отключает то, без чего может обойтись.
Поблажка пришла с неожиданной стороны. Когда он, шатаясь, выбрался за ворота сектора, его окликнул тот самый нищий с перебинтованной ногой, Рон.
— Эй, малый. Ты что, в кислоту нырял?
Он оглядел ожоги парня и его трясущиеся руки и кивнул в сторону.
— Идем. Пока стража не видит.
Он привел его в укромное место за прачечными, куда из труб шел теплый пар, угол для своих, спрятанный от ветра и от закона. Там было сухо.
— На. — Рон протянул ему кусок настоящего запеченного сала, прогорклого и старого, но невероятно сытного. — Нашел в отбросах у «Золотого гуся». Сам хотел съесть, да ты выглядишь хуже, чем мой старый капитан после пыток в плену.
Парень вцепился в кусок зубами. Жир обжег израненное горло, но это была самая ценная еда в его жизни, чистая энергия, которую тело приняло с жадностью. Впервые за месяц он лежал в тепле, и пар от прачечных согревал его озябшие кости, и сознание медленно возвращалось. Он размотал тряпку на левой руке. Ожоги от кислоты были страшными, но под ними он увидел главное: зуд наконец утих. Безумная доза ядовитой маны, которой он надышался в коллекторе, сработала как катализатор, а сало и пережитый ужас дали телу топливо для рывка.
На месте отсутствующих пальцев теперь были не бугры. Там торчали три четких, твердых костяных шипа. Это еще не были пальцы. Это было что-то уродливое и острое, больше похожее на птичьи когти, чем на человеческую руку.
Он смотрел на них и беззвучно плакал. Он выжил. У него было три гроша, два дня тишины и кусок сала в желудке, а в этом жестоком мире такое сходило за целое состояние. Он закрыл глаза и впервые за долгое время уснул без кошмаров, чувствуя, как тепло труб понемногу вытесняет холод сточных вод из его сердца.
Глава 10. Ошметки праздника
Разбудил его не крик Борга, а тишина. Тишина в Эйденхольде пугала. Она означала, что ты либо умер, либо тебя забыли, а это часто было одним и тем же.
Тепло прачечных сделало свое дело. Ожоги на лице и груди подсохли коркой, и каждый вдох больше не отдавался вкусом расплавленного свинца, но стоило шевельнуться, как кожа трескалась. Рон сидел рядом и точил обломок меча о камень.
— Очнулся, живучий? — Он не поднимал глаз от лезвия. — У тебя есть два дня. В городе начинают готовиться к Солнцестоянию, великому празднику магов. Будут жечь благовония, очищать воздух. А это значит, что внизу, в коллекторах, яда станет втрое больше. Весь грязный фон они сбросят сюда, чтобы наверху пахло розами.
Парень сел, прислонившись к теплой трубе, и посмотрел на свои три гроша.
— Что… купить? — Голос был хриплым, едва слышным. Он молчал так долго, что слова казались чужими предметами во рту.
Рон усмехнулся, глядя на его руку с костяными шипами.
— Еда на один раз. Тебе нужно то, что поможет не сдохнуть в следующую смену. Иди на «Рынок костей», найди старьевщика по имени Хорс, скажи, что от меня. Возьми обрезки вареной кожи или старый фартук химика. Не прикроешь грудь и ноги, кислота доберется до костей. Регенерация твоя штука хорошая, но если кости растворятся, восстанавливать будет уже нечего.
Он поднялся. Ноги дрожали, но держали. Город наверху менялся на глазах. На центральных улицах развешивали золотые ленты, мимо проходили маги в чистых сияющих мантиях, и от них веяло такой силой и таким спокойствием, что парень сам собой вжимался в стены, пропуская их.
Он видел детей своего возраста. Они смеялись и бежали за каретами, надеясь на брошенную монету, и они были целыми. У них были все пальцы, у них были розовые щеки. Он смотрел на них, и внутри тихо умирало не тело, а что-то другое. Надежда. Он понимал, что никогда не встанет среди этих золотых лент, что он и есть та самая грязь, которую смывают вниз, чтобы чужой праздник пах розами.
На «Рынке костей» пахло старым железом и смертью. Хорс, одноглазый старик, долго разглядывал три монеты на ладони.
— От Рона? Хм. За это дам только обноски.
Он вытащил из кучи хлама тяжелый, пахнущий дегтем кожаный передник и кусок плотной, пропитанной воском ткани.
— Обмотаешь ноги под штанами. От всего не спасет, но кожа не сразу слезет.
Последний оставшийся грош парень потратил не на хлеб. Он купил старое зазубренное шило. Левая рука с костяными шипами не годилась, чтобы хватать, но сами шипы были твердыми, и он приноровился зажимать шило между ними, обмотав руку свежей тряпкой. Оружие из калеки.
Весь второй день «отдыха» он провел в тени переулка, наблюдая за подготовкой к празднику. Он видел, как маги «освящают» воду, и понимал, что на деле они просто вытягивают из нее чистую энергию, а мутную тяжелую взвесь сбрасывают в стоки. В те самые стоки, куда ему возвращаться завтра.
Что-то менялось в нем самом. Он перестал чувствовать боль как врага. Боль была сигналом, который говорил «ты еще здесь», и в этом был свой холодный смысл. Он смотрел на сияющий Верхний город и впервые ощутил не страх, а отчужденность, ровную и холодную, как лед подземелий. «Они празднуют свет, потому что я жру их тьму». Мысль была не героической. Она была горькой, и он это понимал.
Когда солнце начало садиться, обрывая его короткий отпуск, он вернулся к воротам сектора. Борг стоял там со списками. Увидев парня, надзиратель заметно вздрогнул.
— Пришел… — пробормотал он. — Иди к четвертому люку. Сегодня там будет горячо. Маги начали сброс к Солнцестоянию.
Парень молча надел дегтярный фартук и затянул ремни так туго, что стало трудно дышать. Он не был силен. Он был истощенным калекой в чужих обносках. Но когда он спускался в люк, в его глазах не было мольбы. Он шел в ад спокойно, как идут к себе домой, потому что ад был единственным местом, где для него находилось место.
Глава 11. Золото в грязи
Сброс к Солнцестоянию превратил тоннели в кипящую отраву. Другие рабочие в ужасе забивались в дальние ниши и пережидали, прикрывая лица мокрыми тряпками, а парень в это время заметил странную вещь. Поток магических отходов шел не как попало. Он подчинялся ритму. Тяжелые частицы, те самые, в которых оседали остатки драгоценных металлов и магических реагентов, каждый раз скапливались в одном и том же завихрении у старого обрушенного свода.
Пока все боролись за то, чтобы просто выжить, он, давя тошноту, полез в самый эпицентр потока. Цепляясь костяными шипами левой руки за камни, как крючьями, и упираясь шилом, он повис над завихрением и начал вылавливать из жижи то, что маги наверху выбрасывали как мусор. Он нашел обломок магического кристалла размером с ноготь и потемневшее серебряное кольцо, должно быть, соскользнувшее с пальца какого-то зазевавшегося алхимика.
Когда смена кончилась и выжившие выползали наружу, парень не походил на побитого пса. Он был измотан, кожа зудела под дегтем, но внутри горел тихий, злой азарт. К Боргу он не пошел. Он пошел к старьевщику. Увидев кристалл и кольцо, Хорс присвистнул.
— Ого. Ты либо очень везучий, либо полный псих, раз полез за этим в горячий поток.
— Еда, — коротко сказал парень. — И нормальная ткань.
В тот вечер он не ел серую жижу. Хорс выменял кольцо на целую корзину настоящей еды: сушеное мясо, сыр, твердый хлеб, и даже бутылку дешевого вина, которым рабочие протирали раны. Парень вернулся в свой угол у прачечных, но теперь он не просто рухнул на землю. Он принес с собой чистую солому и старое одеяло. Рон посмотрел на него с уважением.
— Гляди-ка. Ты первый на моей памяти, кто начал грабить город изнутри его же задницы.
Следующая неделя пошла «на лад». Борг, поняв, что задохлик приносит ценное, перестал его бить, едва тот сообразил отдавать надзирателю мелкие побрякушки со дна стока в виде доли. Больше того, Борг выделил ему каморку, сухую и с засовом, прямо в здании управления сектором.
— Будешь моим охотником за сокровищами, — оскалился Борг. — Найдешь что-то крупное, золотом осыплю. Скроешь, лично в кислоте утоплю.
Парень согласился. Для него это был взлет. Крыша над головой, еда каждый день. Тело, впервые получая нормальную пищу, начало восстанавливаться быстрее, и костяные шипы стали обрастать кожей, обретая форму пальцев, уродливых и длинных, но уже способных чуть сгибаться. Он начал верить, что нашел лазейку, что мир состоит не из одной только боли, но и из возможностей для того, кто умеет смотреть. На Верхний город он теперь глядел уже не с ненавистью, а с холодным расчетом. Вы выбрасываете, я подбираю.
Он даже потихоньку учился. Находя в стоках обрывки пергаментов с магическими формулами, он пытался свести их со своими ощущениями в каналах. Магию он еще не понимал, но начал различать ее «вкус» и «запах», как голодный различает запах хлеба за стеной. И в голове его зародилась опасная, сладкая мысль: «Я смогу здесь жить. Накоплю денег, вылечусь до конца, и однажды выйду из этих ворот не нищим, а человеком, у которого есть имя». Он перестал быть жертвой и стал добытчиком, и его измученная годами страданий душа вцепилась в этот крохотный островок стабильности, как в единственную твердь.
Глава 12. Цена крошки
В каморке пахло сухим деревом и старым одеялом. Для любого другого это была бы конура, для него же она стала дворцом. Он сидел на полу и медленно, смакуя каждый кусок, ел вяленое мясо. Его рука, уродливая, с тремя костяными наростами в тонкой, почти прозрачной коже, уже держала нож. Он чувствовал себя королем этой помойки. У него был засов на двери, у него был план.
Борг вошел без стука. Надзиратель был возбужден, глаза его бегали.
— Вставай, добытчик. Есть дело. В «Секторе ноль» прорвало магистраль из Башни Магистров. Там не просто ил. Там золотой осадок. Вытащим хоть горсть, до конца жизни будешь жрать на золоте.
Он поднялся. Внутри шевельнулось скверное предчувствие, но вкус мяса во рту был еще слишком свеж, и он поверил в свою удачу. Когда они спустились, он сразу понял, что все иначе. «Сектор ноль» не просто вонял. Он вибрировал. Воздух здесь был фиолетовым от паров, а вода стояла неподвижно, гладкая, как зеркало.
— Лезь туда. — Борг шепотом подтолкнул его к узкой расщелине, откуда сочилось мягкое сияние. — Я держу страховку.
Он полез. Фартук, воск, шило, все казалось надежным. Он видел цель: на дне канала, в густой светящейся жиже, лежал разбитый контейнер, из которого высыпались мелкие мерцающие гранулы. Чистая эссенция. Целое состояние. Он дотянулся. Костяные шипы вошли в жижу, и его прошибло таким разрядом, что зубы едва не раскрошились. Он сгреб гранулы в мешочек.
— Есть!
В этот миг свод над ним вздрогнул. Это не было случайностью. Сверху, из Башни, дали новый залп давления.
— Тяни! — заорал он Боргу.
Но Борг не тянул. Борг стоял наверху и смотрел на мешочек в его руках.
— Бросай сюда! — крикнул надзиратель. — Бросай, иначе перережу веревку!
Парень все понял в одно мгновение. Помогать ему не собирались. Его привели сюда как одноразового раба, чтобы он достал то, за чем Борг сам боялся лезть.
— Ты… сука… — выдохнул он, и это слово вышло тяжелым, как свинец.
Поток ударил сверху. Это была не вода. Это была концентрированная мана, смешанная с кипятком, и она обрушилась на него, сдирая деготь с фартука вместе с кожей. Веревка лопнула. Или ее перерезали, он уже не разбирал.
Он рухнул в светящуюся бездну. Боль была такой, что сознание отказалось гаснуть и заставляло его проживать каждую секунду этой агонии до конца. Его тело, его проклятая регенерация, вцепилось в жизнь намертво, пока плоть плавилась на костях.
— Сука! Ненавижу! — кричал он, захлебываясь светящейся дрянью.
Он видел, как Борг подхватил мешочек, который парень в последней безумной надежде успел выкинуть на сухой уступ, и бросился бежать, не обернувшись ни разу. Он остался один в фиолетовом аду. Правая рука, его здоровая рука, чернела и сохла на глазах под действием эссенции, ноги превращались в кровавое месиво. Он орал в пустоту сводов, не зная уже, к кому обращается, к богам ли, к магам ли наверху, и в этом крике была только ярость на то, что его все еще не отпускают. Но своды молчали. Мана жгла его и переписывала клетки, ломала и собирала заново в какой-то безумной, вывернутой последовательности.
В какой-то момент он перестал кричать. Он просто лежал в жиже, и его левая рука, та самая, с шипами, вдруг начала жадно впитывать свет. Это не было спасением. Это было надругательством над самой его природой. Он чувствовал, как кости внутри трескаются, удлиняются и срастаются под неправильными углами, и сквозь зубы у него вырвался только сухой хрип.
К утру, когда поток спал, на дне канала лежало существо, лишь отдаленно напоминавшее человека. Одежда вплавилась в мясо. Правая рука висела плетью. Левая стала длиннее и костлявее, и костяные шипы теперь торчали прямо из суставов, как лезвия. Он выполз на сухой камень. Каморки больше не было. Еды не было. Его стабильность оказалась всего лишь очередным слоем дерьма, который смыли маги наверху, не заметив, что под ним кто-то был.
Он посмотрел на свои руки. Его трясло.
— Я… не… сдох… — прошептал он, и в этом шепоте было столько яда, что, казалось, камни вокруг должны треснуть. — Слышите вы там, наверху? Я не сдох.
Он поднялся на дрожащих ногах. Ожоги пульсировали, мана внутри выла, как раненый зверь. Он потерял все, во что верил этот месяц, и снова стал никем. Но теперь в его груди вместо страха росло что-то черное, холодное и совершенно беспощадное. Он пошел не к выходу. Он пошел вглубь тоннелей.
— Ну все. Теперь поиграем по-другому.