Глава 22. Отторжение стали
Работа в кузнице, для других просто тяжелый труд, для него обернулась ежедневной пыткой. Мана Эйденхольда, ставшая частью его естества, не уживалась с грубым, неживым железом Остерна. Стоило ему взять раскаленную заготовку или коснуться холодного слитка чугуна, как по нервам пробегал разряд. Кожа в месте касания не просто потела, она краснела и шла мелкими пузырями, будто у него была аллергия на саму основу этого города.
— Что с тобой, парень? — Магнус хмурился, глядя, как Арис судорожно отдергивает руку от обычной кочерги. — Держишь инструмент, словно это ядовитая змея. С таким подходом мастером тебе не стать.
Парень молчал, стискивая челюсти до хруста. Он не мог объяснить, что его тело, ставшее проводником нестабильной энергии, жаждет чего-то иного. Оно просило духовного оружия, артефактов, которые отзывались бы на его внутреннюю тьму. Простое железо было для его маны мертвым, оно сопротивлялось ему и отдавалось зудом глубоко в костях.
Но именно тут он нашел свой новый путь. Работу он не бросил. Наоборот, он начал искать боли. Каждую ночь, когда кузница затихала, он выходил к горну, брал тяжелый обломок бракованного меча и сжимал его в восстанавливающейся правой руке. Железо жгло. Мана внутри бесновалась, силясь оттолкнуть чужеродный предмет.
— Терпи… — шептал он, и голос тонул в гуле остывающих углей.
Он начал упражняться с обломком. Это не были изящные движения авантюристов. Это была борьба зверя с клеткой. Каждый взмах отдавался резкой болью в локте и плече, металл словно вытягивал из него силы, оставляя жгучее раздражение на коже. Тело покрылось сетью мелких шрамов, не от врагов, а от собственного инструмента. Но вместе с болью пришла странная ясность. Он понял: если сумеет подчинить это мертвое железо, если заставит мышцы работать вопреки протесту маны, его дух станет тверже любого клинка.
Тренировка превратилась в ритуал самозакаливания. Через прорези в перчатке он держался за раскаленный металл, пока хватало терпения, и махал тяжелым молотом, пока правая рука не переставала чувствовать железо и не превращалась в единый комок боли.
— Ты либо гений, либо полный безумец, — сказал однажды Магнус, застав его за ночной работой. Кузнец стоял в тени дверного проема и смотрел на тяжело дышащего парня, чье тело пошло красными пятнами от «железной лихорадки». — Зачем тебе это? Ты же не воин.
Парень медленно повернул голову. Глаза, в которых иногда вспыхивали фиолетовые искры, ввалились еще глубже.
— Чтобы не забыть, — ответил он.
Что именно, он не уточнил. Не забыть вкус поражения от наемников на дороге? Или не забыть, что он все еще живой, а не просто кусок мутировавшего мяса?
Магнус вздохнул и бросил ему кусок старой грубой кожи.
— Обмотай рукоять. Железо не любит твою кровь, а твоя кровь не любит железо. Но если будешь продолжать в том же духе, ты либо сломаешь меч, либо сломаешь себя.
Парень кожу взял, но в дело не пустил. Он снова сжал холодную сталь голой ладонью. Ожог тут же проступил на коже, и он даже не поморщился. Он работал до кровавых мозолей, пока его неправильная регенерация не начала приспосабливаться. Кожа на ладонях огрубела, потемнела, отдавала металлическим оттенком. Он заставил свою ману не воевать со сталью, а обтекать ее. Это была жалкая пародия на настоящее фехтование. Он по-прежнему был неуклюж, движения выходили тяжелыми и неловкими. Но в этой неуклюжести рождалась страшная, первобытная мощь.
Глава 23. Свидетель
Остерн после полуночи затихал лишь наполовину. Далекий гул паровых молотов на окраинах стоял ровным низким фоном, и на этом фоне любой резкий звук в центре города казался выстрелом.
В кузнице Магнуса было темно. Свет давал только умирающий уголь в горне, бросавший багровые отсветы на закопченные стены. Парень стоял посреди цеха. Торс, иссохший, но перевитый жгутами жилистых мышц, блестел от пота. В руке он снова держал тот самый обломок тяжелого двуручного меча, без рукояти, без защиты, просто полосу острой, мертвой стали.
Одно и то же движение он повторял тысячи раз. Рубящий удар сверху вниз. Остановить клинок в дюйме от пола. Снова вверх. Снова вниз. При каждом взмахе кожа на ладонях шипела. Мана внутри сопротивлялась металлу и выталкивала тепло наружу, и от рук шел едва заметный пар, пахнущий озоном и горелой плотью. Он не издавал ни звука, только тяжелое, свистящее дыхание разрезало тишину.
На другой стороне улицы, в тени второго этажа жилого дома, приоткрылось окно. Элиас, подмастерье часовщика, не спал. Его донимала зубная боль, и он встал глотнуть воды, и взгляд его случайно упал на темное окно кузницы напротив. Сначала Элиас подумал, что там орудует вор. Но движения фигуры были слишком ритмичными, слишком фанатичными, и он замер, прижавшись лбом к холодному стеклу.
Из своего укрытия он видел только обрывки. Багровый блик выхватывал из темноты плечо парня, покрытое странными темными венами, которые пульсировали в такт ударам. Потом левую руку. Она была плотно замотана, но даже сквозь слои кожи проступали острые углы, которых не бывает у человеческого скелета. По спине Элиаса пробежал холодок. Это не походило на тренировку воина. Это походило на то, как зверь приучает себя носить ошейник.
Парень вдруг остановился. Замер в неестественной позе, низко опустив голову. Правая рука, сжимавшая сталь, дрожала. И внезапно он с силой прижал раскаленный обломок к собственному предплечью. Элиас зажал рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Он отчетливо услышал шипение. Парень не дернулся. Он стоял неподвижно несколько секунд, словно впитывая эту боль и делая ее своей частью. Когда он отнял металл, на коже остался черный след, но он лишь перехватил обломок поудобнее и снова начал свой бесконечный, изнуряющий цикл.
Часовщик не мог отвести глаз. В этом молчаливом истязании было что-то гипнотическое и пугающее. Он видел в Остерне много авантюристов, заносчивых, сильных, мастерски владеющих клинком. Но ни в ком из них не было такой тотальной ненависти к самому себе. Или к той силе, что жила внутри этого тела. «Он не тренируется, — пронеслось в голове у Элиаса. — Он наказывает себя. За то, что все еще здесь».
Парень внезапно повернул голову к окну. Элиас мгновенно нырнул вниз, за подоконник, и сердце его забилось о ребра, как пойманная птица. Он сидел в темноте своей комнаты, боясь даже дышать. В кузнице снова стало тихо, лишь мерный свист рассекаемого воздуха нарушал тишину. Парень за окном вернулся к своему ритму. Ему было все равно, видел его кто-то или нет. Боль оставалась единственным честным чувством, какое у него было, и она была якорем, не дававшим ему окончательно превратиться в ту тварь, что выла в его левой руке.
Элиас так и не уснул до рассвета. А утром, увидев, как «Арис» спокойно выносит золу из кузницы, кутаясь в старый плащ, часовщик быстро отвел глаза. Теперь он знал, что за маской молчаливого рабочего скрывается нечто, выкованное в пламени, которое Остерну еще только предстоит узнать.
Глава 24. Обломки доверия
Несколько дней Элиас не мог заставить себя смотреть в сторону кузницы. Но любопытство пополам со странным сочувствием оказалось сильнее страха. Он видел, как «Арис» работает, без выражения, монотонно, с той же фанатичной отдачей, с какой по ночам истязал себя сталью.
Сблизились они случайно. В один душный вечер у Магнуса лопнул старый ковочный механизм, понадобилась тонкая работа часовщика, и старик позвал Элиаса. Весь вечер Арис помогал ему: подавал инструменты, придерживал тяжелые шестерни. Элиас работал, чувствуя исходящий от парня жар, неестественный, лихорадочный. Руки у того были в свежих ожогах, но детали он держал с абсолютной неподвижностью. Когда дело было сделано, Магнус ушел за расчетом и оставил их одних в остывающей кузнице.
— Это… — Элиас запнулся, собирая инструменты. — Это должно болеть.
Он указал на ладонь парня, где кожа была содрана до мяса после ночных упражнений. Арис посмотрел на свою руку, медленно сжал кулак. Кожа лопнула, выступила кровь, но он даже не моргнул.
— Нет, — коротко ответил он.
— Я видел тебя ночью. — Элиас понизил голос, испугавшись собственной смелости. — Зачем ты это делаешь? В Остерне есть школы фехтования. Тебя могут научить по-настоящему. Без этой боли.
Парень поднял на него глаза. Впервые Элиас увидел в них не зверя, а бесконечную, выжженную усталость.
— Они учат побеждать других, — прохрипел Арис. — Я учусь побеждать себя.
Он замолчал, словно эта длинная фраза стоила ему огромных усилий. А потом, неожиданно для самого себя, добавил:
— Сталь честная. Она сразу говорит, если ты слаб. А люди лгут.
Элиас замер. В этом ответе было столько горького опыта, что часовщик на миг забыл про страх. Он достал из сумки баночку с успокаивающей мазью, которой смазывал свои пальцы после работы с мелкими деталями.
— Возьми. Это не магия. Просто травы. Помогает коже затянуться.
Арис долго смотрел на баночку. Для него это был первый бескорыстный жест со времен Лирны. Он искал подвох, ждал ловушку, но в глазах Элиаса видел только искренность. Он медленно взял баночку правой рукой.
— Спасибо… Элиас.
Услышать свое имя из уст этого призрака было странно. Часовщик улыбнулся, впервые за долгое время искренне.
— В это воскресенье я иду в лес за периметром. Там зацвел дикий хмель, мастер просил собрать. Говорят, там сейчас много кроликов. Если хочешь, пойдем вместе. Тебе надо проветриться от этого дыма. Ты же охотник, я видел твой нож.
Парень хотел отказаться. Инстинкты кричали, что нужно держаться в тени. Но что-то внутри, та самая крохотная часть, что еще помнила вкус теплого хлеба и смех Лирны, дрогнуло.
— Хорошо, — выдохнул он.
Всю следующую неделю Арис тренировался с удвоенной силой. Он не знал, почему этот часовщик решил с ним заговорить, но чувство, что кто-то видит в нем человека, а не мутанта, было пугающе приятным. Он даже почистил старый охотничий нож и подтянул ремни на кожаном наруче. Он пойдет в лес. Он добудет кролика для своего первого друга в этом городе. В субботу вечером он впервые за долгое время лег спать с легким сердцем. Ритм города больше не казался шумом. Он чувствовал себя готовым.
Но мир Остерна не прощает ошибок. И сталь авантюриста, которого они встретят в лесу, окажется куда холоднее и честнее той, которой он обжигал руки в кузнице.
Глава 25. Имя, смытое кровью
Все началось накануне, в кузнице. Элиас, протирая тонкие инструменты, посмотрел на Ариса, который в очередной раз пытался сжать раскаленные щипцы голой рукой.
— Послушай, — мягко сказал часовщик. — Железо тебя не любит, я вижу. Оно тебя жалит. А в лесу есть вещи, которые не кусаются. Дерево живое, оно поймет твою ману. Давай завтра с утра, часов в семь, сходим в лес? Я научу тебя стрелять из лука. Это совсем другое чувство, Арис. Тебе это нужно.
Арис долго молчал, потом кивнул. Магнус, поворчав, дал им отгул. Он и сам видел, что парень на грани срыва.
В семь утра они уже миновали ворота. Лес встретил их прохладой, и Элиас оказался прав. Когда парень взял в руки дугообразный лук, кожа не взорвалась болью. Дерево было нейтральным, оно принимало его жар. Но стоило коснуться железного наконечника стрелы, как по руке пробивал разряд, напоминая, что он все еще проклят. Каждая выпущенная стрела стоила ему короткой вспышки боли. Но он терпел. Ему нравилось это новое чувство полета.
К трем часам дня они, довольные и уставшие, добыли двух кроликов. Уютный костер, разведенный в низине между старыми дубами, казался самым безопасным местом на свете.
— Знаешь, — Элиас помешивал угли, глядя на пламя. — Остерн город суровый, но честный. Мы тут все из чего-то выкованы. Я вот из часовых пружин и терпения. А ты из чего-то очень темного, но крепкого. У тебя ведь было другое имя, верно? Настоящее. То, которым звала тебя приемная мать, а не то, что ты назвал нам.
Парень замер. В памяти всплыло лицо Лирны, ее мягкий голос в темноте холодного барака. Это имя было последней нитью, связывавшей его с человеком, которым он когда-то был. Он посмотрел на Элиаса. Часовщик не просто спрашивал. Он предлагал принять это имя, сделать его законным в новом, светлом мире.
— Она… — Арис сглотнул, горло пересохло от волнения. — Она звала меня…
Губы начали складывать первый слог. «А…», едва слышный выдох надежды.
В этот миг тишина леса лопнула. Это не был звук шагов. Это был свист рассекаемого воздуха, такой мощный, что пламя костра прижало к земле, а сухие листья взвило вихрем. Огромная полоса темной стали, шириной с человеческое туловище, промелькнула перед глазами парня, ослепив холодным блеском. Элиас даже не успел повернуть голову.
Тяжелый двуручный меч, сокрушительный, как падающая наковальня, вошел в плечо часовщика. Раздался тошнотворный хруст костей и сочный звук рвущейся плоти. Клинок прошел сквозь тело наискось, от плеча до бедра, и развалил его надвое так легко, словно это был не человек, а ком подтаявшего масла. Брызги горячей крови обдали лицо Ариса и залили глаза. Куски тела Элиаса разлетелись в стороны, а огромный меч со звоном, от которого задрожали камни под ногами, вошел в землю на фут вглубь.
Арис сидел неподвижно. На губах все еще застыл первый слог его имени, теперь перемешанный с соленой кровью единственного друга. Из тени дубов медленно вышел человек. Тот самый, с серыми глазами, из «Дома Авантюристов». На нем был легкий дорожный плащ, и двигался он так лениво, будто только что закончил приятную прогулку.
— Бляяя, — негромко произнес он, глядя на окровавленные остатки часовщика. — Прости, парень. Я целился в тебя, но этот мешок с костями слишком активно махал руками. Впрочем, неважно. Одной крысой меньше.
Он легко, одной рукой, выдернул огромный меч из земли, словно тот был сделан из пергамента.
— Ты… — голос Ариса превратился в животный, захлебывающийся хрип. — Ты… что…
— Я Кайден. Ранг Оникс. — Мужчина стряхнул кровь с клинка одним резким движением, и капли нарисовали на траве красную дугу. — Я шел за тобой от самых ворот. От тебя воняет Эйденхольдом. Магической чумой. Ты мусор, который просочился в чистый город. И я здесь, чтобы провести дезинфекцию.
Кайден поднял меч, и сталь в его руках загудела низким, торжествующим звоном.
— Вставай. — В голосе не было ни капли злобы, только ледяная скука профессионала. — Сорви свои тряпки и покажи мне левую руку. Хочу увидеть, ради чего ты так усердно жжешь себя в кузнице каждую ночь. Покажи своего внутреннего монстра, прежде чем я освежую тебя, как того кролика.
Арис медленно поднялся. Его трясло мелкой дрожью, не от страха, а от такой концентрации ярости, что у обычного человека остановилось бы сердце. Левая рука под кожаным наручем забилась в конвульсиях, костяные когти прорвали швы кожи, выпуская едкий фиолетовый пар. Слова умерли. Имя, которое он так и не произнес, теперь было навсегда похоронено под останками Элиаса. Он рванулся вперед, издав звук, который больше не принадлежал человеку.