Глава 17. Стеклянный лабиринт
Эйденхольд за спиной превратился в сияющий нарыв. Фиолетовые лучи пробивали мостовые и уходили в ночное небо. Но настоящая беда настигла его в серой зоне, на границе города и леса.
Из-за выброса маны воздух стал густым, как патока. Он бежал через лес, и деревья начали вести себя странно. Кора их сделалась прозрачной, как стекло, и внутри стволов вместо сока пульсировала та же фиолетовая жижа. Магический резонанс. Пространство вокруг искривлялось. Он остановился, тяжело дыша. Левая рука горела так, будто ее сунули в горн, и она не просто фонила, она начала петь, и тонкий, сводящий с ума свист шел прямо из его костей.
И тут он увидел их. Из теней между стеклянными деревьями выходили фигуры. Не наемники Борга. Он сам. Десятки его собственных копий из прошлого. Вот «ноль» из приюта Таррена со сломанной ногой ползет по грязи. Вот он же, мгновение назад, тонет в коллекторе, захлебываясь. Это были не видения. Магические слепки боли были плотными, осязаемыми.
— Уходи… — прохрипел он, хватаясь за голову.
Один из призраков, тот, что был еще с целой рукой, бросился на него, и удар оказался настоящим. Парня отшвырнуло к дереву, стеклянная кора больно впилась в спину. Это был не бой с врагом. Он дрался с собственным прошлым, которое мана вытащила из его сознания и сделала плотью. Он ударил призрака костяной рукой, коготь прошел сквозь эхо, и тот рассыпался искрами, но на его месте тут же встал новый. Призраки молчали и просто наступали, пытаясь утянуть его обратно в то бессилие, из которого он только что вырвался.
— Нет… — он зажмурился.
И тогда он понял: мана отзывается на его волю. Если он боится своего прошлого, оно его убьет. Он перестал отбиваться. Сел на землю прямо посреди этого безумия. Левая рука вибрировала так, что когти засветились. Он не стал бить призраков. Он вонзил костяные шипы в самого себя, в плечо иссохшей правой руки. Боль была резкой, реальной, живой, и она перебила магический резонанс.
Мир треснул, как разбитое зеркало. Стеклянные деревья осыпались острой крошкой, призраки растаяли в холодном тумане. Он остался сидеть на обычной грязной земле, и тишина леса теперь казалась оглушительной. Правая рука кровоточила, но «песня» в левой затихла. Он подчинил себе выброс маны внутри тела, и якорем ему послужила боль.
Из темноты за ним наблюдали чьи-то глаза. Не человеческие. Лес вокруг Эйденхольда менялся вслед за катастрофой в городе, и твари, что жили здесь, мутировали за считанные минуты. Он поднялся. Он был слаб, одежда висела лохмотьями, тело было картой ожогов и шрамов. Но теперь он знал главное: его рука это не просто когти. Это орган чувств, и именно она дала ему почувствовать искажение пространства и выйти из него.
Он сделал первый шаг в сторону Остерна. Позади, в паре километров, раздался протяжный тоскливый вой. Что-то очень большое и очень голодное вышло на его след, привлеченное вспышкой его силы.
Глава 18. Химера
Он почувствовал запах раньше, чем увидел тварь. Это не был запах зверя. Пахло гнилым железом, дешевым табаком и той самой фиолетовой эссенцией, что выжгла ему легкие в коллекторе.
Тварь не пряталась. Она ломилась через стеклянный лес, кроша хрупкие стволы, и когда выскочила на поляну, парень невольно попятился. Это был лидер крысоловов со шрамом, но мана Эйденхольда сотворила с ним нечто чудовищное. Доспехи вросли в мясо, рука с молотом стала огромным костяным наростом, а лица не было вовсе, лишь разверстая пасть да один безумный человеческий глаз, вращающийся в глазнице.
— С-сдохни… — просипела химера голосом, похожим на скрежет камня по металлу.
Парень не стал ждать. Он сорвал с левой руки остатки бинтов, и костяное лезвие на предплечье вспыхнуло тусклым светом. Бой вышел грязным. Химера была сильнее и быстрее. Удар молотоподобной руки впечатал парня в землю, ломая ребра. Он сплюнул кровь и почувствовал, как регенерация внутри сходит с ума, пытаясь склеить кости прямо на ходу. Химера прыгнула снова. Он перекатился и на новой своей скорости вонзил шипы ей в бок. Когти вошли глубоко, но тварь даже не дрогнула. Она была живым мертвецом, которого вели вперед только магия и ненависть.
— Не… сдохну… — прохрипел парень.
В какой-то миг химера прижала его к дереву, сдавливая горло. Ее единственный глаз смотрел на него с бесконечной мукой, и в этом глазу парень увидел себя. Если он не остановится, если позволит этой силе сожрать себя, он станет таким же. Мысль вызвала не страх, а ледяную ярость. Он не хотел быть ошибкой. Он хотел остаться собой.
Он схватил химеру за морду иссохшей правой рукой, а левой ударил со всей силы туда, где под вросшим доспехом должно было биться сердце. Когти прошли сквозь металл и плоть, как сквозь масло. Внутри твари пульсировал сгусток чистой отравленной энергии, и он не просто проткнул его. Он вытянул эту энергию в себя. Химера задрожала, тело ее стремительно высохло, теряя магический каркас, и через секунду на землю упало то, что осталось от человека, иссушенная мумия в ржавом железе.
Парень рухнул рядом. Левая рука пульсировала, она снова выросла, шипы на локте удлинились. Он поглотил силу врага, и сила эта была горькой.
Глава 19. Сталь и Пепел
Рассвет над Равниной Пепла был серым. Парень шел по дороге, пошатываясь, и каждое движение отдавалось болью. Он выглядел как ожившая жуть: в лохмотьях, залитый чужой черной кровью, с огромной изуродованной рукой, которую кое-как прикрывал куском рваного плаща.
И тут он услышал топот коней. Не телеги рабочих. Четкий, ритмичный шаг тяжелой кавалерии. Из тумана вынырнули всадники, всего четверо, но это были не крысоловы Борга. Сияющие доспехи из «небесной стали», плащи с эмблемой Золотого Грифона. Наемники высшего ранга из Остерна, посланные на помощь Эйденхольду после вести о катастрофе. Парень замер и инстинктивно прижал левую руку к груди, прячась в тени придорожного камня.
— Стоять, — голос лидера был спокойным и глубоким, как удар колокола. — Ты. Выйди на свет.
Парень не шелохнулся. В ту же секунду одна из всадниц, женщина с короткими волосами, легким движением обнажила меч. Воздух вокруг нее зазвенел, и парень даже не уловил движения. Она просто оказалась рядом.
— Я сказала, выйди, — повторила она. — От тебя разит магической чумой. Ты мародер? Или одна из тех тварей, что полезли из стоков?
Парень медленно поднял голову. Покорности в его глазах не было, только звериная настороженность.
— Иду… мимо… — прохрипел он.
— Мимо? — Рыцарь в золотых доспехах усмехнулся, не слезая с коня. — Глянь на него. Скорее демон-падальщик. Эй, проверь, что он прячет под плащом.
Женщина-наемник шагнула вперед. Парень дернулся, и его левая рука, почуяв угрозу, сама разорвала плащ. Костяные шипы и когти предстали во всей уродливой красе, вибрируя от магического напряжения. Всадники не вздрогнули. Ни ужаса, только профессиональный интерес и брезгливость.
— Искажение плоти третьей степени, — холодно сказала женщина. — Он опасен. Позволь упокоить его, капитан. Это милосердие.
Она замахнулась. Парень вскинул левую руку, готовясь защищаться. Он уже убивал наемников, он думал, что его когти остановят любую сталь. Меч столкнулся с костью. Раздался звон, от которого у парня потемнело в глазах. Его кость, та самая, что пробивала стены, треснула. Его отшвырнуло на десять метров, и он впечатался в дерево. Рука онемела. Магию женщина даже не использовала. Чистая техника и хорошая сталь.
— Стой, Валькирия, — капитан поднял руку. — Глянь ему в глаза. В них нет безумия химеры. Только голод. Он не монстр. Он мусор.
Капитан посмотрел на парня, который пытался встать, захлебываясь кашлем.
— Эйденхольд пал, парень. Раз ты там выжил, значит, ты живучий таракан. Тараканов мы не давим, если они не лезут под ноги. Живи. Но увижу тебя в Остерне с обнаженным когтем, лично сниму голову.
Они развернулись и поскакали дальше, обдав его пылью. Парень лежал в грязи и смотрел на свою треснувшую костяную руку. Весь его триумф над химерой, вся гордость за новую силу рассыпались в прах. Для этих людей он был не врагом. Он был грязью на подошве.
— Никто… — прошептал он, сжимая пальцы в кулак. — Я все еще никто.
И в этот миг что-то в его сознании сдвинулось окончательно. Его злость на Борга была детской обидой. Теперь в нем рождалось другое, понимание собственной ничтожности рядом с настоящим миром. Он поднялся, держась за треснувшую руку. До Остерна оставалось еще два дня. Он шел туда уже не как «король стоков», а как нищий, которому предстоит научиться быть человеком, чтобы однажды стать кем-то большим, чем просто ошибка.
Глава 20. Город Железа и Дыма
Эйденхольд всегда пах гнилью, прикрытой дешевыми духами магов. Остерн пах иначе. За пять миль до ворот парень почувствовал запах раскаленного угля, торфа и тяжелого сухого жара. Над горизонтом стоял не фиолетовый смог, а густой, честный черный дым сотен кузниц.
Он вошел через южные ворота. Стража в тяжелых панцирях лишь скользнула по нему взглядом. Для них он был очередным беженцем из павшего Эйденхольда, грязным, оборванным, с рукой на перевязи. Таких здесь были сотни. Миновав арку, он замер. В Эйденхольде улицы были узкими и кривыми, чтобы страже легче было загонять людей в тупики. Здесь улицы были широкими, мощенными ровным булыжником. Но поразило его не это.
В Остерне люди смеялись. Не злорадно, как маги над нищими, а просто, от души. Огромный кузнец с руками толщиной с бедро парня шутливо пихал соседа, и они вместе заходили в таверну, от которой пахло жареным мясом и свежим элем. Дети не выпрашивали медяки у канализации, а раздували меха в открытых мастерских и получали за это не побои, а увесистые ломти хлеба с маслом. Здесь слабых не использовали. Здесь из них ковали сильных.
— Эй, парень! Под ноги смотри! — крикнул возница огромной телеги, груженной слитками чугуна.
Парень отскочил к стене и смотрел на телегу, на лошадей, на чистые занавески в окнах. Для него это была другая планета. В его мире занавески нужны были, чтобы прятать трупы или кражу. Здесь они висели просто для красоты. Он прошел мимо центральной площади, где стоял огромный фонтан в виде наковальни, и из него лилась чистая прозрачная вода. Люди подходили и пили. Просто так. Бесплатно. Он подошел, зачерпнул воду дрожащими руками. Она была холодной и не отдавала ни металлом, ни маной. Она была живой. «Они так живут каждый день?» Эта мысль причинила ему больше боли, чем удар мечом наемницы.
Весь его опыт выживания, вся гордость «короля стоков» здесь превращались в мусор. В Остерне не надо было жрать сырых крыс, чтобы дотянуть до завтра. Здесь надо было уметь что-то делать руками, а он умел только прятаться и убивать в темноте. Он глянул на левую руку, спрятанную под слоями вонючего тряпья. Среди чистого дыма и честного труда его уродство казалось еще неуместнее. Он чувствовал себя гнилым зубом в здоровом рту.
— Работа нужна, малый? — К нему подошел однорукий старик в кожаном фартуке, заметив, как парень разглядывает вывеску оружейной. — Нам нужны те, кто умеет таскать уголь. Плачу честно, два медяка в день и койка в подмастерье.
Парень посмотрел на старика. В Эйденхольде такое предложение означало бы, что ночью тебя продадут на органы или загонят в ядовитый коллектор. Но глаза старика были спокойными и ясными.
— Я… — голос сорвался. Он снова забыл, как говорить с людьми, которые не хотят его убивать. — Я могу таскать.
— Вот и ладно. Заходи. А звать тебя как?
Парень открыл рот, но звука не вышло. Он вспомнил Таррен. Вспомнил Лирну. Вспомнил фиолетовое пламя коллекторов.
— Арис, — наконец выдавил он. — Зови меня Арис.
Старик хмыкнул, вытирая руки о фартук.
— Бывает. В Остерне имя это то, что ты выкуешь сам. Идем за мной, Арис. Поглядим, из какого ты металла.
Парень шагнул в полумрак кузницы. За спиной остался мир, где он был жертвой. Впереди был мир, где он мог стать человеком. Но глубоко под кожей, в левой руке, костяные шипы тихо вибрировали, напоминая, что его природа уже изменена необратимо. Он входил в этот город в надежде на удачу. А удача в этом мире всегда имела двойное дно.
— Арка 3: Ржавчины и Молоты —
Глава 21. Ритм наковальни
Остерн не спал. Даже ночью город вибрировал от ударов тяжелых механических молотов на паровой тяге. Для парня, привыкшего к хлюпанью сточной воды и тишине заброшенных подвалов, этот грохот поначалу был пыткой, но через неделю стал единственной колыбельной.
Старик-кузнец, которого звали Магнус, лишних вопросов не задавал. Молчунов вроде Ариса в Остерне хватало: беженцы, дезертиры, бывшие каторжники. Магнусу нужны были руки, чтобы таскать уголь и держать клещи. Парень жил в крохотной каморке при кузнице, и распорядок у него был железный. Подъем в четыре утра, пока город еще затянут сизым дымом. Загрузка печей. Очистка шлака. Сон на жестких досках.
Он держался тенью. Ни с кем не заговаривал, на рыночную площадь не ходил. Левую руку теперь перевязывал не просто тряпками, а плотной кожей, стянутой железными заклепками, которые тайком подбирал в отходах кузницы. Со стороны это выглядело как тяжелый ортопедический наруч, обычное дело для рабочего, покалеченного на производстве.
Правая рука понемногу восстанавливалась. От хорошей еды, а Магнус давал ему кашу с мясом и густой хлеб, регенерация шла ровнее. Пальцы перестали дрожать, и он уже уверенно держал тяжелое ведро с углем. Но внутри росло беспокойство. Левая рука менялась. Мана Эйденхольда, которую он впитал, не ушла. Она прорастала в него, и по ночам костяные шипы под кожей начинали зудеть, требуя крови или новой порции магической энергии.
— Эй, Арис! — Магнус вытер пот со лба, откладывая молот. — Видишь ту партию мечей у стены? Их надо отнести в «Дом Авантюристов» к вечеру. Стража Остерна заказала перековку.
Парень замер. «Дом Авантюристов» это место, где собирались те самые люди в сияющих доспехах. Те, кто смотрел на него как на грязь на дороге.
— Я не могу, — прохрипел он.
— Можешь, — отрезал Магнус. — Ты уже неделю ешь мой хлеб. Пора показать городу лицо. Не бойся, там всем плевать на твой наруч. В Остерне ценят только остроту стали.
Парень нехотя взвалил на плечо тяжелый ящик с клинками. Левая рука отозвалась глухим рыком внутри костей. Она чуяла магию, которой были пропитаны эфесы некоторых мечей. Город жил своей жизнью. В богатых кварталах ему попадались авантюристы, и они были не похожи на оборванцев из Эйденхольда. От этих пахло дорогой кожей, экзотическими специями и силой, и оружие они носили так естественно, будто оно было частью их тел.
У входа в «Дом Авантюристов» стояла группа людей. В центре высокий мужчина в легком кожаном доспехе, за спиной у него виднелись рукояти двух коротких клинков. Он просто стоял и с кем-то разговаривал, но вокруг него словно лежала зона мертвого спокойствия. Парень, проходя мимо с ящиком, невольно задержал взгляд. Мужчина повернул голову. Глаза у него были серыми, как сталь, и в них не было ни злости, ни презрения, только холодная, бесконечная пустота профессионала.
Парень споткнулся. Левая рука под наручем дернулась так сильно, что когти едва не пробили кожу. Этот человек был на другом уровне. Если те всадники на дороге были стеной, то этот мужчина был бездной. Он проводил парня взглядом, задержавшись на его левом наруче. На мгновение брови его чуть приподнялись, но он ничего не сказал.
Парень быстро зашел в здание, сердце колотилось где-то в горле. «Он почувствовал, — пронеслось в голове. — Он почувствовал, что я не человек».
Вечером, вернувшись в кузницу, он долго смотрел на свои руки. Остерн давал ему иллюзию безопасности. Но сегодня он понял: в этом лесу он по-прежнему кролик. И где-то там, среди сияющих клинков, уже бродит охотник, который рано или поздно захочет проверить, что скрыто под его кожаным наручем. Он взял нож и начал затачивать когти через прорези в ткани. Он еще не знал, что именно тот человек с серыми глазами станет его кошмаром. Но звериное чутье уже выло о приближающейся беде.
— Нужно быть сильнее, — прошептал он в темноту кузницы.
Только силы, накопленной в стоках, было мало. Он еще не понимал, что в мире настоящих мастеров сила это не одни когти и ярость. Это техника, дисциплина и отсутствие жалости. Этому ему предстояло выучиться через самую страшную боль в его жизни.