Глава 30. Возвращение к истокам
Путь до Эйденхольда занял почти две недели. Он обходил крупные дороги, питаясь кореньями и мелкими грызунами, чьи жизни обрывал короткими всплесками своей грязной энергии. Когда на горизонте показались знакомые очертания башен, он не почувствовал ничего, кроме тошноты. Но по мере приближения к руинам Нижнего Ноля его тело начало оживать. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным испарениями химикатов и застоявшейся магии. Для обычного человека яд. Для него кислород.
Эйденхольд изменился. После катастрофы с прорывом магистрали Нижний город официально запечатали. Большинство входов завалили камнями или залили бетоном, бросив тех, кто не успел выбраться, умирать в темноте. Верхний город продолжал сиять, отгородившись от руин новыми барьерами. Парень нашел один из технических сбросов, через который когда-то выходил из города. Он был завален мусором и скелетами тех, кто пытался выбраться наружу во время потопа. Он протиснулся внутрь.
Сырость. Запах застоявшейся «ртути». Родной, удушливый аромат гнили. Как только он спрыгнул на скользкий пол коллектора, левая рука непроизвольно дернулась. Костяные шипы под кожей начали пульсировать, впитывая фоновую радиацию разрушенного сектора. Он шел по колено в черной жиже. Освещения не было, но его глаза, привыкшие к темноте леса и подземелий, видели все в серо-фиолетовых тонах. Город внизу превратился в настоящий лабиринт из обрушенных сводов и запертых магических ловушек.
Он нашел свое старое логово. Оно было затоплено наполовину, вещи, что он оставил, сгнили. Но здесь была жила. В стене лопнула труба, и из нее тонкой струйкой продолжала сочиться отработанная эссенция из Верхнего города. Арис подошел к струе, подставил правую руку и позволил фиолетовой жидкости течь по коже. Потом подставил обрубок левой. Боль от вросшего железа мгновенно усилилась, но вместе с ней пришла и сила. Тело жадно впитывало этот мусор.
Он сел в грязную воду, прислонившись спиной к холодной стене. Он вернулся. Не как житель, а как паразит, решивший выгрызть себе право на существование из внутренностей этого города. Здесь, в темноте, где никто не видел его уродства и где смерть была единственной константой, он начал свою настоящую тренировку. Без луков, без учителей, без Элиаса. Только он, тишина мертвых коллекторов и бесконечный поток отравленной магии, текущий сверху вниз.
— Начнем… — прошептал он, закрывая глаза.
Первое посещение Эйденхольда кончилось его бегством. Второе должно было кончиться его перерождением. Он собирался оставаться здесь до тех пор, пока его кости не станут крепче той стали, что Кайден вонзил в его плоть.
— Арка 5: Песнь сухой ветви —
Глава 31. Паразит в храме
Возвращение в стоки Эйденхольда дало ему физическую мощь, но оно же стало его ловушкой. Он понял это через месяц, когда попытался выбраться на поверхность просто вдохнуть воздуха. Стоило ему выйти из коллектора в лес, как тело начало голодать. Дикая мана природы его не узнавала. Он был как инородное тело в здоровом организме. Пытаясь зажечь крошечный огонек из сухой травы, он получал лишь вонючий черный дым и ожоги на пальцах. Его внутренняя энергия, привыкшая к мусору, отторгала чистоту.
— Я не могу… — прохрипел он, глядя на неподвижную ветку в руках.
Он осознал: чтобы убить Кайдена, мало быть сильным мутантом. Нужно научиться говорить на языке верхнего мира, на языке чистой маны. А это значило, что придется заново учить свое тело чувствовать не гниль, а жизнь. Он принял решение. Он ушел от Эйденхольда на север, вглубь Диких Предгорий, где лес был таким старым, что мана буквально искрилась в воздухе.
Он соорудил себе тренировочный меч. Не из стали, та его обжигала, и не из кости, та напоминала о звере. Он вырезал его из тяжелого железного дерева. Меч вышел грубым, несбалансированным, но живым. Каждое утро начиналось с боли. Он выходил на поляну, брал деревянный меч и пытался повторить движения, которые видел у Кайдена. Тело сопротивлялось. Мышцы, привыкшие к рваному ритму стоков, не понимали грации. Он падал, ошибался, левая рука с вросшим железом ныла, конфликтуя с природным фоном леса.
И вот в один из таких дней, когда он, в очередной раз рухнув в грязь от собственного неуклюжего взмаха, проклинал все сущее, он услышал шорох.
— Локоть у тебя слишком высоко, — раздался тонкий, дребезжащий голосок.
Арис мгновенно перекатился, вскочил на ноги и выставил перед собой деревяшку. Левая рука инстинктивно выпустила костяной шип, а воздух вокруг потемнел от привычной грязной маны. На поваленном бревне сидел кто-то. Старик-кобольд, а может, очень мелкий гоблин в нелепой, слишком большой для него шляпе и в лохмотьях, расшитых выцветшими рунами. Глаза у него были огромные, как блюдца, а на длинном носу висели треснувшие очки.
— Уходи, — выплюнул Арис. Голос от долгого молчания напоминал скрежет ржавых петель.
— Уйду-уйду, — закивал человечек без капли страха. — Но ты так никогда не зажжешь огонь, большой угрюмый человек. Ты пытаешься раздавить искру, а ее надо пригласить. Как гостя. А ты как плохой хозяин. Фу-фу-фу!
— Мне не нужны гости, — Арис шагнул вперед, угрожающе подняв обрубок деревянного меча.
— Нужны-нужны! — Человечек спрыгнул с бревна. — Я Финн. Я ищу того, кто накормит меня вкусным супом из кролика. А взамен расскажу, почему твоя левая рука так горько плачет, когда ты пытаешься коснуться солнца.
Арис замер. От этого странного попутчика не пахло опасностью. От него пахло старой бумагой, сушеными травами и той самой чистой маной, которую парень не мог поймать.
— Я не варю суп, — отрезал Арис и отвернулся к тренировке.
Финн не ушел. Он сел обратно на бревно, достал какую-то сушеную корку и принялся громко ею хрустеть, внимательно следя за каждым неуклюжим движением парня.
Глава 32. Умение дышать
Финн не ушел ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю, и Арис так и не понял, в какой именно момент присутствие этого странного существа перестало его раздражать и стало восприниматься как еще одна часть леса, вроде мха, тумана или скрипа старых деревьев по ночам.
Он тренировался, как и раньше, до изнеможения, ломал движения, заставлял тело повторять чужую технику, но теперь рядом всегда сидел Финн. Иногда молча, иногда бормоча что-то себе под нос, иногда роняя короткие, на первый взгляд бессмысленные фразы, которые обретали смысл лишь спустя часы.
— Ты не двигаешься, — сказал он однажды, когда Арис в который раз пытался удержать равновесие на мокрой траве. — Ты воюешь с воздухом.
— Я тренируюсь, — хрипло ответил Арис, с трудом выпрямляясь.
— Нет, — Финн качнул головой, поправляя сползающие очки. — Ты дерешься с тем, чего не видишь. А это самая глупая форма самоубийства.
Арис не ответил. Он уже привык, что объяснения Финна всегда начинались как бред, а заканчивались как приговор. В тот день Финн впервые заставил его прекратить махать мечом. Он отвел его к ручью, что тек между корней старого дуба, и велел просто сесть на камень и закрыть глаза.
— Дыши, — сказал он. — Но не так, как привык.
— Я умею дышать, — хмуро бросил Арис.
— Нет, — возразил Финн. — Ты умеешь задыхаться.
Он велел дышать медленно, не грудью, а глубже, пропуская воздух через все тело, и каждый раз, когда дыхание сбивалось, тихо постукивал по его левой руке тонкой палкой.
— Чувствуешь? — спросил он.
— Боль, — ответил Арис.
— Это не боль, — спокойно сказал Финн. — Это конфликт.
Только через несколько часов Арис начал понимать, о чем тот говорит. В какой-то момент, между вдохом и выдохом, он ощутил, как что-то едва заметное проходит сквозь него, не в мышцах и не под кожей, а глубже, там, где его тело встречалось с окружающим миром. Это было похоже не на поток, а на давление. Как будто лес медленно, терпеливо пытался вдавить в него свое присутствие. Он вздрогнул.
— Вот, — тихо сказал Финн. — Ты наконец перестал кричать внутри себя.
Арис открыл глаза.
— Это… мана?
— Это ее дыхание, — ответил Финн. — А ты до сих пор дышал так, будто хочешь ее задушить.
С этого дня тренировки изменились. Он все так же бил мечом, все так же падал, все так же срывал кожу на культе и на ладонях, но теперь каждое движение начиналось не с мышц, а с дыхания, и чем спокойнее он пытался стать, тем сильнее тело сопротивлялось. Левая рука болела особенно сильно. Иногда боль была такой, что он терял сознание, и тогда Финн просто сидел рядом, не пытаясь помочь.
— Почему моя рука… — спросил он однажды, когда снова смог говорить. — Почему она ненавидит этот лес?
Финн долго молчал, глядя на его плечо, где под кожей угадывались неровные линии вросшего железа.
— Потому что твоя рука не часть этого мира, — наконец сказал он. — Она выросла в другом языке маны. И теперь каждый здешний поток считает ее ложью.
Арис медленно кивнул.
— Значит, мне нужно ее переписать?
Финн усмехнулся, впервые без веселой гримасы.
— Нет, — сказал он. — Тебе нужно решить, кем ты хочешь быть.
Объяснять он не стал. В следующие дни Арис начал замечать странные вещи. Иногда, когда он дышал слишком глубоко, лес вокруг будто слегка искажался, линии деревьев дрожали, а мох на камнях темнел, словно на миг становился частью его собственного тела. А иногда выходило хуже. Однажды, пытаясь зажечь крошечный огонек на ладони, он вдруг почувствовал не тепло, а резкую пустоту, и пламя вспыхнуло черным и тут же погасло, оставив на коже тонкую серую сетку трещин. Финн долго разглядывал ее, потом сказал:
— Ты не формируешь ману. Ты заставляешь мир подстраиваться под тебя.
— Это плохо?
— Это смертельно, — спокойно ответил Финн. — Просто не сразу.
В ту ночь Арис долго не спал. Впервые за много лет он думал не о врагах и не о боли, а о другом. «Если мое тело не принадлежит этому миру, то сколько еще миров я смогу пережить, прежде чем перестану принадлежать вообще хоть чему-то?» А Финн, сидя у костра, тихо писал что-то на старых, истертых свитках, и руки его дрожали сильнее, чем должны дрожать у живого существа.
Глава 33. Люди, которые не учатся, а служат
Через несколько дней Финн впервые повел его не к ручью и не на поляну, а глубже в лес, туда, где старые тропы исчезали. Земля под ногами начинала едва заметно пульсировать, словно под тонким слоем почвы билось что-то живое и очень большое. Арис почувствовал это почти сразу. Левая рука отозвалась тупой, глухой болью еще до того, как он понял причину.
Здесь мана была не просто плотнее. Она была собраннее, организованнее, текла под землей медленными тяжелыми потоками, и чем дальше они шли, тем сильнее воздух напоминал густую воду. Каждое движение в нем требовало усилия не от мышц, а от чего-то глубже, спрятанного под кожей.
— Мы подходим к узлу, — сказал Финн так буднично, будто речь шла о старом мосте или колодце. Через несколько шагов он добавил: — Маленькому, почти высохшему, но все равно узлу.
В центре небольшой поляны стоял примитивный каменный круг без рун и печатей, всего двенадцать обветренных валунов, вросших в землю. Внутри круга работали трое людей, одетых не в мантии, а в грубую дорожную одежду, испачканную серыми пятнами высохшей маны. Они не колдовали, не создавали заклинаний и не поднимали рук к небу. Они просто чинили. Один медленно вел ладонями над землей, выравнивая пульсацию почвы. Вторая стояла на коленях и тихо бормотала формулы, поддерживая ритм. Третий сидел, прислонившись к камню, и тяжело дышал, словно держал на себе что-то невидимое и очень тяжелое.
— Это маги? — тихо спросил Арис, не отрывая взгляда от их рук.
— Это стабилизаторы, — ответил Финн. — Самый низкооплачиваемый и самый необходимый вид магов в любом королевстве.
Женщина вдруг закашлялась, и на ее губах выступила тонкая полоска крови, но она даже не попыталась остановиться и продолжала шептать формулы с тем же упрямым ритмом.
— Если этот поток сорвется, — продолжил Финн, — через месяц здесь начнут рождаться твари, через год лес станет мертвым, а через десять сюда нельзя будет войти без проводника.
— И сколько они так работают?
— Пока могут стоять. Обычно лет пять. Иногда семь. Потом их заменяют.
— А потом?
Финн пожал плечами.
— Потом они умирают, сходят с ума или становятся частью узла.
В этот момент третий маг открыл глаза и посмотрел прямо на них, без злобы и без интереса, просто оценивающе. Арис внезапно почувствовал, как его собственная мана сжимается внутри, будто маленькое испуганное животное. Этот человек не был сильным, но был настроен, как инструмент, слишком долго использованный для одной и той же ноты.
— Ты еще жив, старик, — сказал маг, подойдя к краю круга.
— К сожалению, — усмехнулся Финн.
Маг перевел взгляд на левую руку Ариса и после короткой паузы произнес:
— Он не выживет здесь.
— Я знаю.
— Тогда зачем ты его сюда привел?
Финн помолчал несколько секунд, потом ответил:
— Чтобы он понял, что сила это не то, что позволяет убивать.
Маг кивнул.
— А то, что позволяет не развалить мир, пока ты живешь в нем.
Когда они ушли, Арис долго не мог говорить и только через час выдавил, что никогда не станет таким. На это Финн спокойно ответил, что он и не должен, потому что не создан для служения. В ту ночь Арис впервые ясно понял: в этом мире есть уровни магии, до которых он не просто далек, а на которых его нынешняя сила даже не считается началом. Где-то там живут такие, как авантюрист, убивший Элиаса. А он сам пока еще учится не побеждать, а просто правильно дышать.