Книга первая: Лис
Последний живой континент на земле. Зеленый, мерцающий купол Заклятия Смерти над головой. Пыльная дыра под названием Проссимо, где вор по имени Сет иль Гутьерре надеялся протянуть хотя бы еще один сраный час.
Сет летел по трактирной крыше. Ноги заплетались, но он гнал себя вперед как ошпаренный. Под мышкой дробно звенели краденые монеты — на каждом скользком скате дранка уходила из-под сапог. В руке плясал ворованный пистолет. Сзади, по-собачьи перелаиваясь в сумерках, накатывала погоня. Завтра утром добропорядочным горожанам будет о чем посудачить — если, конечно, отмоют кровь с мостовой.
Сет карабкался, скользил и матерился сквозь зубы. В башке гудело: дешевое пойло еще держало за горло, навязывая дурацкое пьяное благодушие, от которого сейчас надо было срочно избавиться. «Кто высадил мою дверь? Кто висит на хвосте? Неужели аукнулись динамо-машины Немета? Рейф заложил? Да не, бред. Рейфа сцапала Вердуго. А без башки особо не поболтаешь».
Грохнул выстрел. Прямо у бедра крышу распороло острой щепой. Сет вильнул, сорвал дранку и кубарем влетел в щель за слуховым окном. Снизу, из-под карниза, донеслось:
— Обкладывай его! С того края заходи!
Хорёк. Пресвятая сотня заступников... Люди патре Рохана. Сет подполз к краю и проморгался от едкого пота. Внизу катила мутные воды река святого Ханимака — черная, как смоль, с изумрудным отблеском догорающего заката. Возле Излучины дно глубокое. Если повезет — не расшибется. А везучим Сет иль Гутьерре отродясь не был.
«Прыгай», — заскребся лис под кожей на спине.
Сет шагнул в пустоту.
Удар плечом взорвал воду. Руку по локоть вбило в донную грязь, в суставе хрустнуло, но паника быстро отступила: рука на месте, кости целы. Он забил ногами, выныривая в колючий осенний холод. Из-за бурь на севере река взбесилась, илистый берег несся навстречу слишком быстро.
Сет выгреб из стремнины и рухнул в жижу у кромки воды. Два хриплых, жадных вдоха — и он уперся взглядом в сопляка. Лопоухий, тощий, на худой шее ходуном ходит острый кадык. На долю секунды Сет даже подумал: случайный прохожий? Вот только обычные прохожие не гуляют вдоль речки с дубинками, утыканными гвоздями.
Но господи, каким же пацаном он выглядел перед дулом клещестрела. Мелким, бледным и до смерти напуганным.
За двадцать лет воровского ремесла Сет никого не отправил на тот свет. Ни единой души. Эта мысль грела его в сырых карцерах и под чужими дырявыми крышами. «Вся твоя жизнь пущена псу под хвост, иль Гутьерре: силенок нет, дружков нет, а каждый честный день был чистой случайностью. Но ты хотя бы никого не убил».
Ствол дрогнул, целясь мальчишке точно в лоб. Сет нажал на спуск.
Чавкнуло. И тишина. Ебаного клеща просто вымыло речной водой из каморы. Сет даже хохотнул от бессилия. «Ну еще бы, блять. Кто бы сомневался».
Пацан влетел в него с размаху.
«Тупой ты, Сет. Сказочный кретин». Сверху навалилась орущая, потная куча-мала. «Идиот, на кой черт набил этого ебаного Лиса? И Лис хорош — помог сдохнуть побыстрее».
Его выволокли из свалки. Сет упал на спину, но вздохнуть не успел: кованый носок сапога от души впечатался под ложечку.
— Гляньте, братва, в какое дерьмо мы наступили, — протянул кто-то сверху. — Сет, мать его, иль Гутьерре.
— Я не знал... — Сет сжался в комок под градом тяжелых ударов. — Я не знал, что это товар Рохана. Братцы, пожалуйста, я же не...
— По-моему, тут надо понимать одну вещь, — прохрипел Сет, трогая языком сколотый зуб. — С кем не бывает.
— Стопудово, — прогудел Брок Стопудово.
Его любимое словечко гулко металось по длинному коридору, обшитому дубом и забитому картинами: предки, голые бабы и голые бабы из числа предков.
— Любой нормальный мужик это понимает. И судит по совести. — Сет незаметно подергал руками за спиной. Глазами не достать, но шестигранные заклепки и кривые заусенцы он узнал сразу — дешманские браслеты «Мосснейл». «Жлобы, пожалели денег на нормальные казенные наручники».
— Стопудово, — повторил Брок.
Длинноухий муран с тесаком — Хорёк, правая рука патре — молчал. Срезал ножом прозрачный ломтик яблока, подцепил острием и отправил в пасть. Усы недовольно дернулись.
— Рохан мне сам говорил, что он мужик справедливый, — не унимался Сет. Ключ висел у Хорька на ремне — обидно. Оба громилы были шире его в плечах, но Брока можно было развести или заболтать. А Хорёк был мясником. Из тех нелюдей-мурани, у которых с детства чесались когти на людскую породу. — Он мне это сказал, когда пальцы ломал, пару лет назад. Ты же там был, Брок, помнишь?
— Стопудово.
Хорёк переступил лапами на дорогом ковре:
— Заткни ему пасть уже. Будь человеком.
— Стопудово, — отозвался Брок и со вкусом всадил пудовый кулак Сету под дых.
— Я просто... — выдавил Сет, когда легкие снова соизволили впустить воздух. — Я просто говорю: знай я, чья касса, пальцем бы не тронул. Я патре уважаю.
— Он прямо расплачется от счастья, — осклабился Хорёк.
— Может, договоримся?..
— Брок, отпили ему руку прямо сейчас, а?
— Стопудово.
— Ладно, ладно, мужики. Попытка не пытка.
— Знаешь, в чем твоя беда, Сет? — Хорёк встал и поправил ремень с многоствольным пепербоксом в тисненой кобуре. — Слишком дохуя пиздишь.
Если бы спросили самого Сета, его главная беда была вовсе не в языке. Беда сидела за тяжелой дубовой дверью прямо перед ними. Мутное стекло, тонкая резьба: плотоядные серафимы лезут из волн на берег навстречу гордому строю Легиона Колдуна. Вся эта жуть на створках была вырезана ради одного — до усрачки пугать гостей, когда дверь медленно отворяется. И Хорёк этот фокус отрабатывал годами.
Кабинет тонул в неровном зеленом свете двух клещевых ламп. В глубине, зажатый между книжными шкафами и массивным столом — черным, как будущее Сета, — сидел коренастый, холеный мужик.
— Иль Гутьерре, сынок. — Рука в тяжелых перстнях небрежно махнула на стул. — Садись, чего стоишь.
Сет осторожно опустился на скрипучий табурет перед хозяйским креслом:
— Патре Рохан. Спасибо, что пустили на порог.
— Всегда пожалуйста, — Рохан оперся на локти. — Только ты мне весь пол залил.
— Я изо всех сил сохну.
— Слушай, Сет. Мы ведь с тобой всегда ладили. Так ведь? — Рохан оскалился. Белые зубы под чернеными губами. В народе болтали, будто он набил оберег от ядов прямо на десны. Больно, должно быть, до визга.
— Ладили, — поддакнул Сет. — Я вообще парень мирный.
— Кто бы сомневался.
— Но под вашим крылом — одно удовольствие. Человек с головой.
— Ну-ну.
— Человек с душой. Я всем так говорю, когда спрашивают.
— И часто обо мне спрашивают?
— Да постоянно! Спрашивают: «Сет, откуда у патре такая хватка?» Или: «На кого он равняется?» Или: «Сет, почему у тебя палец на руке так жутко хрустит?» А я им: «Это мне патре Рохан иль Аганте его лично сломал. По доброте душевной».
— По доброте, верно подмечено. Обычно за кражу кисть сразу срубают к чертям.
— Вот и я о том же, патре!
— За первую кражу, замечу, — негромко уточнил Рохан. Лампа рядом притухла, бросив тяжелую тень ему на лоб. — А ты у нас далеко не новичок.
— По-моему, тут надо понимать, — снова завел шарманку Сет, — что с кем не бывает.
Хорёк срезал с яблока очередную шкурку:
— Заладил, падаль.
— И я все верну до последнего медяка, — выпалил Сет.
— Вернешь? — Перстни глухо звякнули, когда Рохан постучал пальцем по полированному дереву. — Забавно. И чем же, Сет? До меня дошел слух, что ты спустил почти всё барахло на ведьмотату в Сондаме.
С щелчком захлопнулась ловушка клещевой лампы у плеча авторитета: механизм раздавил копошащихся тварей, и трупные нити накаливания снова жадно вспыхнули от их смертей.
— Ну и как обновка? — Зубы Рохана блеснули мертвецкой зеленью. — Не жжет?
— Заживает помаленьку.
Тяжелая затрещина по спине от Хорька отозвалась огнем:
— Приятно слышать, иль Гутьерре.
Приличные мурани, живя среди людей, когти подпиливали. Хорёк к приличным не относился.
Черная улыбка Рохана растянулась под завитой бородой:
— А ну-ка, покажи её.
Сет расстегнул пуговицы комбинезона и сбросил лямки. Задрал заскорузлую рубаху — всю в свежей бурой крови (его собственной, между прочим; при всей своей бродяжьей жизни Сет терпеть не мог грязь) — и повернулся спиной, показывая сложный узор чародейских чернил, въевшихся в мясо.
Рохан присвистнул:
— Работа чистая. Старая школа. Линии ровные.
Сет глянул через плечо:
— Спасибо, патре.
— Всего один гекс? И три пустых кольца?
— Кольщик велел оставить место про запас.
— Еще бы он не велел, — в смешке Рохана тепла было не больше, чем в раскаленном клейме. — Гляньте, мужики. Три пустых кольца под чары и один сиротливый значок посреди них. Лис, значит?
— Я искал чуйку, которой можно верить, — ответил Сет. — Кольщик божился: пока ты прыгаешь, когда Лис велит прыгать, шкура будет цела. А остальные чары по сравнению с ним — ярмарочные фокусы.
— И как, помогло?
Сет повернулся обратно, натягивая рубаху:
— Если вам станет легче, патре, я и сам уже чую, что меня наебали.
— Картинка знатная, Сет. Но набил ты ее на мои деньги. — Рохан придвинулся вплотную к столу. — А значит, шкура эта — моя. Впору позвать кожевника, аккуратно тебя ошкурить и приколотить лоскут на стену. И нож подходящий у меня есть. Правда, Хорёк?
Тесак мурана со свистом распорол воздух и с сухим стуком вонзился в дубовую доску ровно между пальцами Сета. Вор с маху отдернул руку, едва не кувыркнувшись с табурета. «Ебаные нелюди с их звериной реакцией».
Хорёк осклабился:
— Так точно, патре.
— Твою же мать, Хорёк! — Улыбка сползла с лица Рохана, словно утопленник на дно. — Выдерни свое говно из моего стола. Живо.
Хорёк растерянно заморгал:
— Я...
— Он и так уже обосрался. Ты мне тут еще инициалы свои вырежи, во имя святого Прокаса! — Рохан наклонился к столешнице, разглядывая свежую зазубрину. — Сам оплатишь лак, — отрезал он.
Кончики длинных ушей мурана предательски порозовели:
— Слушаюсь, патре.
Он ухватился за рукоять, потянул, уперся локтем, смущенно рванул еще раз — и сталь наконец со скрипом вышла из дерева.
Человек может исходить липким потом от страха лишь до известного предела. Рано или поздно страх перегорает в тупое бешенство: пусть уже либо отпустят, либо прирежут, только побыстрее. Сету стало тошно от мысли, сколько еще унизительного скулежа придется выдать, чтобы насытить брюхо Рохана.
— Забирайте кисть, — глухо сказал он. — Серьезно. Если выбирать между шкурой и рукой, рубите руку. А шкуру посчитаем взятой взаймы... в рассрочку.
— Вот мое слово, Сет, — произнес Рохан. — Никаких отрубленных рук. Никакой снятой шкуры. И никакой лишней возни.
— Спасибо, патре. Спас...
— Твоя жизнь остается при тебе. Но следующие полгода она принадлежит мне безраздельно.
— Понял...
— Ты делаешь то, что я скажу, и ровно тогда, когда я скажу. Воруешь то, на что я укажу, и чистишь карманы тем, кого я назову. Ты жрешь по указке, спишь по указке и руку тянешь, чтобы отпроситься до ветру. С этой минуты и до конца следующей Зимней Войны ты, Сет — моя вещь.
— Ясно, — отозвался вор, стиснув пальцы на коленях. Старая травма от прошлой встречи с бандой Рохана противно заныла в костях — эхом того сухого хруста, с которым пальцы вылетали из суставов. — И после этого мы в расчете?
— После этого мы закроем набежавшие проценты. А потом сядем и посчитаем сам долг.
— Ага... — Сет прикусил щеку изнутри до крови. «Понятно: капкан, из тех, где приходится перегрызать себе лапу. Бывало и хуже. Зубы пока на месте». — Ладно. Будем разгребать по очереди.
— Вот и договорились, — Рохан дружелюбно кивнул. — Тогда к делу. Твоя новая жизнь на побегушках начинается прямо сейчас. Проверочная работа — докажи, что я не подобрал дохлый номер. Ну что, бойцы? Готовы принять шестерку в долю?
— Стопудово, — прогудел Брок Стопудово.
Сет моргнул:
— Сегодня? Ночью?
— Именно сегодня. — Бусины в бороде Рохана сухо звякнули в такт кивку. — Наш клиент в городе только до утра.
— Гляну, получится ли втиснуть в график, — буркнул Сет. — Шучу! Шучу, Хорёк, убери перо от горла, мать твою!
Холодная сталь нехотя отлипла от шеи. Золотистые зрачки мурана медленно расползлись из узких щелей в нормальные кругляши.
— Вытащи эту занозу из задницы, парень, если нам теперь в одной упряжке ходить, — выдохнул Сет, потирая челюсть. — За чем лезть-то, патре?
— А на что ты еще годен, Сет иль Гутьерре? — Рохан улыбнулся тепло, как добрый дядюшка, и по-отечески похлопал вора по сросшейся руке. — Пойдешь на дело. Будешь воровать.