Арестантов выволокла из каталажки разношерстная орава ополченцев. Шестеро мужчин и женщин — дрожащие, иссохшие от тюремной баланды. Под тяжестью кандалов их выстроили на помосте, сбили на колени и заставили склонить головы в ожидании клинка.
(«На запястьях красовались стандартные "Пасскеи", — отметил про себя Сет. — Значит, не все так безнадежно в этом городишке».)
Первой в шеренге стояла Крисова. Рыжая, худенькая девчонка — кожа да кости. Она оцепенело, сквозь слезы глядела, как ее погибель приближается, приседает на корточки и наклоняет голову набок, точно исполинский черный ворон.
— Хреново ты их кормишь, Картер, — бросила Аннализ.
— Нижайше прошу простить, госпожа Вердуго. Мы... кхм... мы примем меры.
— Кто это у нас? — спросила палач.
— Крисова иль Майкова, — отчеканил Картер. — Увела и зарезала соседскую козу. Поблизости не оказалось динамо-машины, посему гексис скотины был безвозвратно утрачен.
— Ага-а... — Аннализ распрямилась и залихватски свистнула: — Офелия! Поднимись-ка сюда, будь добра.
Сет, забившийся в самую глубь толпы, насколько позволяло приличие, стоял достаточно близко к девчонке, чтобы услышать тихое цыканье, с которым та приняла материнский приказ. Понурившись, она прошла сквозь расступившихся горожан и поднялась на эшафот. Аннализ посторонилась, освобождая место.
— И на кой черт тебе сдалась эта коза, Крисова? — спросила палач.
Крисова вскинула заплаканные глаза, полные непонимания:
— Госпожа?..
Аннализ вопросительно вздернула бровь:
— Выкладывай.
— Я... я... — девчонка явно не репетировала речей. — У меня три сестры. Четыре брата. Мать с постели не встает. Отец два года как сгинул на севере. И мы... госпожа, мы жрать хотели. Мы так голодали! А деньги нынче совсем обесценились, не то что в прошлый год... Я знаю, что нельзя было! Сама знаю! Но я... я больше не могла слушать, как малые воют от голода по ночам, перед тем как уснуть.
Офелия слушала эту исповедь не перебивая; черные провалы ее глаз, в которых мерцали болотные огоньки, цепко сканировали лицо девчонки. Затем подросток взглянула на мать и едва заметно кивнула.
— Так, ладно, поднимайся, — Аннализ сгребла девчонку за плечо и поставила на ноги. — Весь передник в грязи изваляла. Каков приговор?
Картер кашлянул в кулак:
— Пять лет темницы, госпожа Вердуго.
— Пять? — Аннализ даже фыркнула. — Эта коза что, высшую математику знала? Год исправительных работ и возмещение стоимости скотины по рыночной цене. И выпускать ее каждую неделю под надзор, чтобы зарабатывала на прокорм семье. Похоже, им там без нее крышка.
— Она судомойка, госпожа Вердуго, — возразил Картер. — Ей вовек не расплатиться.
— Отдаст сколько сможет, — отрезала Аннализ, — а разницу покроет Легион.
— А как же утраченный гексис, госпожа?..
— Да брось ты, Картер. Это всего лишь сраная коза. — Аннализ ткнула навершием клинка в сторону особняка Рохана. — Готова спорить, кто бы ни жил вон в тех расписных хоромах на пригорке, он за неделю сжигает больше гексиса на свои люстры и моторы. — Она напрочь проигнорировала ледяное молчание, в которое ее слова ввергли собравшихся, и шагнула мимо Крисовой, застывшей со смесью благоговения и шока на лице. — Кто следующий?
В следующие десять минут она разбирала дело за делом, раздавая наказания:
— Удержание жалования на полтора года, остаток выплатить пострадавшему. В следующем году загляну проверить, простил ли тебя брат. Там и поглядим.
— Изгнание из Проссимо на пять лет. В вольном поселке, откуда я только что прибыла, как раз не хватало батраков на фермах. Если пошевелишься, южный тракт сейчас чист для одиночек.
— Пятнадцать плетей и семьдесят брейсов в пользу потерпевшего.
С каждым арестантом, мимо которого она проходила, оставляя его в живых, недоумение толпы росло. По рядам поползли шепотки, люди испуганно толкались и переглядывались. «Вердуго так не работают. У каждого палача есть квота. Каждый меч к началу зимы должен быть залит до краев, чтобы напитать Заклятие Смерти. Почему она никого не казнит?»
Она дошла до конца шеренги. Оборванный, бородатый мужик трясся с самого начала. Теперь же его колотила крупная дрожь.
— Элфи Ортеан, — доложил начальник германдаты Картер. — Заводчик трупных клещей. По пьяному делу пришил компаньона.
— А-а... — Аннализ шумно втянула воздух сквозь зубы. — Вот оно как.
Она присела перед ним на корточки. Тяжелая кожаная перчатка коснулась его подбородка, вздергивая налитые кровью глаза кверху:
— Встань, Элфи. Так разговаривать сподручнее.
Элфи Ортеан поднялся на подгибающихся, как у новорожденного теленка, ногах.
— Элфи, — протянула она. — Это сокращение от Альфонс?
— Да, госпожа, — проскрипел он сорванным, осипшим голосом.
— Красивое имя. В честь кого назвали?
— Чего?..
— Мать назвала или отец?
— Мать. В честь деда, значит.
— Дед-то жив еще?
— Нет, госпожа.
— Ясно, Элфи. — Аннализ постучала пальцами по гарде меча. — Расклад такой. Имя твоего деда теперь запятнано. Альфонс Ортеан — душегуб. Вот кем ты останешься в памяти людской. Жалеешь, небось?
— Каждую секунду, госпожа, — он судорожно сглотнул подступившую желчь. — Каждую секунду, что мне осталась.
Аннализ опустила острие меча в доски помоста:— Знаешь, для чего нужен этот клинок, Элфи?
— Он... — Альфонс зажмурился. Слеза прочертила чистую дорожку по грязи на щеке. Следом покатилась вторая, и плотину прорвало. — Он жрет души, — зарыдал он. — Он сожрет мою душу!
— Ох ты ж святые заступники... — Аннализ тяжело вздохнула. — Неудивительно, что вы тут все бледные, как поганки. Прежний ваш Вердуго, видать, любил порассказать сказок про геенну огненную. — Она повысила голос, обращаясь уже не к плачущему смертнику, а ко всей притихшей площади: — Нельзя сожрать душу, люди! Это распространенная чушь среди тех, кто ни черта не смыслит в колдовстве. Душа неуничтожима. Даже серафимам она не по зубам.
Она указала пальцем на сквозное окно у дола клинка, на изумрудные бусины в пазах счет:
— Этот меч делает лишь одно: он собирает весь гексис, который душа выплескивает в миг, когда покидает плоть. Вот и всё. Работает как клещевая лампа размером с человека. И запирает эту силу вот в эти ячейки. Твоя душа вернется в Великое Колесо, Элфи. Омоется, очистится и пойдет на новый круг за своим следующим шансом. Ты слышишь меня?
Элфи Ортеан шумно втянул сопли и кивнул.
— Посвяти свой уходящий гексис Колдуну-Генералу, — Аннализ снова повернулась к осужденному. — Пусть он станет топливом для Заклятия Смерти. Я доставлю его в целости. И в его очах — в очах каждого живого существа — ты будешь прощен. Отдай его без страха, по доброй воле, и я проведу тебя в следующую жизнь так мягко, как только смогу. Никакой боли, Элфи. Обещаю.
Она протянула ему руку. Голос ее стал тихим, проникновенным, и площадь затаила дыхание, силясь разобрать слова:
— Первая смерть, которую ты принес, была бессмысленной. Горькой ошибкой. Давай исправим это со второй. Пусть твоя жертва отбросит тьму еще на один долгий год. Сделаешь это ради меня?
Он смотрел на ее ладонь несколько ударов своего обреченного сердца — и сжал ее.
Она крепко пожала его пальцы, а затем опустила руку ему на плечо:
— На колени, Альфонс.
— Я... — всхлипнул он. — Ноги... не держат...
Она наклонилась к нему. Он отшатнулся, оступился, но ее железная хватка удержала его на месте. Черные губы замерли у самого его уха. Первые ряды на площади вытянули шеи, но если кто и расслышал, что она шепнула смертнику, то Сет не разобрал ни слова.
Пока она говорила, ладонь скользнула с его загривка на макушку и мягко, но неумолимо надавила вниз. Мужчина медленно опустился на доски — сначала на одно колено, затем на другое. На миг ее пальцы ласково коснулись его щеки. Затем рука отстранилась и легла на вороненую рукоять меча рядом со второй.
Аннализ отступила на полшага; доски эшафота скрипнули под ее тяжелым шагом.
— Любишь ли ты свой народ, Альфонс Ортеан?
— Да, — прошептал он.
Она играючи вскинула гигантский клинок обратно на плечо: — Раскаиваешься ли ты в злодеянии против него?
— Раскаиваюсь, — зарыдал он, роняя голову на грудь. — Богом клянусь, раскаиваюсь!
— Воздаешь ли ты хвалу Сотне Святых, Колдуну-Генералу и Заклятию Смерти, под сенью которого он хранит нас?
— Воздаю!
— Молодец, Альфонс. Умница. — Она скосила глаза на дочь.
Офелия негромко кашлянула:
— Простите, господин Альфонс?
Мужчина вскинул голову и глянул через плечо на звук своего имени. Шея открылась сама собой.
Клинок рассек воздух со свистом — быстрее, чем глаз мог уследить. Черный росчерк стали смахнул голову Альфонса с плеч. Слитный стон ужаса вырвался из глоток сотен людей, когда башка покатилась по помосту, а обезглавленное тело качнулось вперед.
Сет успел заметить лицо, кувыркнувшееся в воздухе. На нем застыло странное выражение робкой надежды — будто в голосе, прозвучавшем за спиной, несчастный действительно нашел спасение. А может, так оно и было.
Могучая рука Аннализ метнулась вперед и подхватила падающий труп, пока алая кровь хлестала из обрубка шеи страшной пульсирующей струей. Она бережно уложила тело на доски.
Затем палач подняла отрубленную голову за волосы. Кровь заливала щеку мертвеца там, где он коснулся пены собственного остывающего нутра.
— Спасибо, Альфонс, — тихо произнесла она и большим пальцем закрыла ему веки.
Она выпрямилась во весь рост, опираясь на массивный, истекающий кровью тесак. Металл глухо пульсировал ядовито-зеленым, всасывая выделившийся гексис. Один из изумрудов в прорези у гарды с сухим щелчком перескочил на следующую спицу.
Аннализ с видимым удовлетворением оглядела счетчик, после чего протянула руку к дочери:
— Трубку мою, Офелия, будь добра.
Девчонка полезла в сумку и выудила вересковую трубку с длинным чубуком и картонную книжечку спичек.
— Спасибо, мелкая. — Аннализ чиркнула серной головкой о шероховатое навершие меча. — Ну что, граждане? Желающие еще есть? Подровнять кому-нибудь челку?
Гробовая тишина.
— Шутка, проехали. — Палач поднесла огонек к табаку и глубоко, с наслаждением затянулась. — Мы почти закончили. Осталось всего одно маленькое дельце.
Она подняла взгляд на балкон Рохана. Хозяин города застыл каменным изваянием — он не шелохнулся с тех пор, как подал голос в первый раз.
— Прошлой ночью ко мне в номер в «Гремучнике» заглянул незваный гость, — Аннализ ткнула большим пальцем за спину. — Врать не стану: когда я обнаружила пропажу, я слегка охуела. Но я человек понятливый. Если воришка выйдет прямо сейчас — скромный, покаявшийся и с клятвами, что понятия не имел, чье добро берет (а он наверняка не имел понятия, я уверена), — то я, пожалуй, отсыплю ему милосердия от щедрот душевных.
Кровь Альфонса мерно капала сквозь щели эшафота. На площади стояла такая тишина, что этот звук был слышен каждому.
Кап. Кап. Кап.
— Так что давайте пустим слушок, будьте так добры. А поскольку график у меня плотный, даю вам ровно час. Если через час вора мне не выдадут... — Она беззаботно повела широченными плечами. — Ну, мы люди незнакомые, и вы пока не знаете, держу ли я слово. Не стану тратить дыхание на угрозы вздернуть каждого второго или пустить ваш чудный городок на растопку. Но мне придется задержаться, пока пропажа не найдется. И придется лично поучаствовать в поисках.
Она обвела площадь смоляными провалами глаз. Взгляд скользнул по Сету, проскочил мимо... а затем резко метнулся обратно и пригвоздил вора к месту.
Она подмигнула ему. И только потом отвела глаза.
— А это, боюсь, будет малоприятно, — выдохнула она струйку сизого дыма. — Для всех нас.