Храпуново — Есино
Митричем меня звать. А это мой внучек, он тоже Митрич. Едем в Орехово, в парк… В карусели покататься… А внучек добавил:
— И-и-и-и-и…
Необычен был этот внук, и чертовски обидно, что я не могу его как следует передать. Он не говорил, а верещал. И говорил не ртом, потому что рот его был всегда сощурен и начинался откуда-то сзади. А говорил он левой ноздрёй, и то с таким усилием, как будто левую ноздрю приподнимал правой: „И-и-и-и-и, как мы быстро едем в Петушки, славные Петушки…”, — „И-и-и-и-и, какой пьяный дедушка, хороший дедушка…”.
— Та-а-ак. Значит, говоришь, в карусели.
— В карусели.
— А может всё-таки, не в карусели?
— В карусели, — ещё раз подтвердил Митрич, и всё тем же приговорённым голосом, и влага из глаз его всё текла…
— А скажи мне, Митрич, а что ты тут делал, пока я в тамбуре был? Пока я в тамбуре был погружён в свои мысли? В свои мысли о своём чувстве? К любимой женщине? А? Скажи!…
Митрич, не шелохнувшись, весь как-то забегал.
— Я… Н-н-ничего. Я просто хотел компоту покушать… Компоту с белым хлебом…
— Компоту с белым хлебом?
— Компоту. С белым хлебом.
— Прекрасно. Значит, так: я стою на площадке и весь погружён в мысли о чувстве. А вы, между тем, ищете у меня под лавочкой: нет ли тут компоту с белым хлебом?… А не найдя компоту…
Дедушка — первый не вынес, и весь расплакался. А следом за ним — и внучек: верхняя губа у него совсем куда-то пропала, а нижняя свесилась до пупа, как волосы у пианиста… Оба плакали…
— Я вас понимаю, да. Я всё могу понять, если захочу простить… У меня душа, как у троянского коня пузо, многое вместит. Я всё прощу, если захочу понять. А я понимаю: …вы просто хотите компота и белого хлеба. Но у меня на лавочке вы не находите ни того, ни другого. И вы просто вынуждены пить хотя бы то, что вы находите — взамен того, чего бы вы хотели.
Я их раздавил своими уликами, они закрыли лицо, оба, и постоянно раскачивались на лавке, в такт своим обвинениям.
— Вы мне напоминаете одного старичка в Петушках. Он — тоже, он пил на чужбинку, он пил только краденое: утащит, например, в аптеке флакон тройного одеколона, отойдёт в туалет у вокзала и там тихонько выпьет. Он называл это „пить на брудершафт”, он был серьёзно убеждён, что это и есть „пить на брудершафт”, он так и умер в своём заблуждении… Так что же? Значит, и вы решили — на брудершафт?…
Они всё раскачивались и плакали, а внучек — тот даже заморгал от горя, всеми своими подмышками.
— Но довольно слёз. Я если захочу понять, то всё вмещу. У меня не голова, а дом терпимости. Если вы хотите — я могу угостить ещё. Вы уже по 50 грамм выпили — я могу налить ещё по 50 грамм…
В эту минуту кто-то подошёл к нам сзади и сказал:
— Я тоже хочу с вами выпить.
Все разом на него поглядели. То был черноусый, в жакетке и коричневом берете.
— И-и-и-и-и, — заверещал молодой Митрич, — какой дяденька, какой хитрый дяденька!…
Черноусый оборвал его взглядом из-под усов.
— Я никакой не хитрый. Я не ворую, как некоторые. Я не ворую у незнакомых людей предметов первой необходимости. Я пришёл со своей — вот…
И он поставил мне на лавочку бутылку „столичной”.
— От моей не откажетесь? — спросил он меня.
Я потеснился, чтобы дать ему место.
— Нет, потом, пожалуй, и не откажусь, а пока хочу своё.
„Поцелуй тёти Клавы”.
— Тёти Клавы?
— Тёти Клавы.
Мы налили себе, каждый своё. Дед и внук протянули мне свою посуду: они, оказывается, давно держали её наготове, задолго до того, как я их поманил. Дед вынул пустую четвертинку, я сразу её признал. А внучек — тот вынул даже целый ковш, и вынул откуда-то из-под лобка и диафрагмы…
Я налил им, сколько обещал, и они улыбнулись.
— На брудершафт, ребятишки?
— На брудершафт.
Все пили, запрокинув головы, как пианисты.
„Наш поезд на станции Есино не останавливается. Остановки по всем пунктам, кроме Есино.”