Москва. К поезду через магазин
Что было потом — от ресторана до магазина и от магазина до поезда — человеческий язык не повернётся выразить. Я тоже не берусь. А если за это возьмутся ангелы — они просто расплачутся, а сказать от слёз ничего не сумеют.
Давайте лучше так — давайте почтим минутой молчания два этих смертных часа. Помни, Веничка, об этих часах. В самые восторженные, в самые искромётные дни своей жизни — помни о них. В минуты блаженства и упоений — не забывай о них. Это не должно повториться. Я обращаюсь ко всем родным и близким, ко всем людям доброй воли, я обращаюсь ко всем, чьё сердце открыто для поэзии и сострадания:
„Оставьте ваши занятия. Остановитесь вместе со мной, и почтим минутой молчания то, что невыразимо. Если есть у вас под рукой какой-нибудь завалящий гудок — нажмите на этот гудок.”
Так. Я тоже останавливаюсь. Ровно минуту, смутно глядя в вокзальные часы, я стою как столб посреди площади Курского вокзала. Волосы мои то развеваются на ветру, то дыбом встают, то развеваются снова. Такси обтекают меня со всех четырёх сторон. Люди — тоже, и смотрят так дико: думают, наверное, — изваять его вот так, в назидание народам древности, или не изваять?
И нарушает эту тишину лишь сиплый женский бас, льющийся ниоткуда:
„Внимание! В 8 часов 16 минут из четвёртого тупика отправится поезд до Петушков. Остановки: Серп и Молот, Чухлинка, Реутово, Железнодорожная. Далее по всем пунктам, кроме Есино.”.
А я продолжаю стоять.
„Повторяю! В 8 часов 16 минут из четвёртого тупика отправится поезд до Петушков. Остановки: Серп и Молот, Чухлинка, Реутово, Железнодорожная. Далее по всем пунктам, кроме Есино.”
Ну, вот и всё. Минута истекла. Теперь вы все, конечно, набрасываетесь на меня с вопросами: „Ведь ты из магазина, Веничка?”.
— Да, — говорю я вам — из магазина. — А сам продолжаю идти в направлении перрона, склонив голову влево.
— Твой чемоданчик теперь тяжёлый? Да? А в сердце поёт свирель? Ведь правда?
— Ну, это как сказать! — Говорю я, склонив голову вправо.
— Чемоданчик, точно, очень тяжёлый. А насчёт свирели говорить ещё рано…
— Так что же, Веничка, что же ты, всё-таки, купил? Нам страшно интересно!
Да ведь я понимаю, что интересно. Сейчас, сейчас перечислю: во-первых, две бутылки кубанской по два шестьдесят две каждая, итого пять двадцать четыре. Дальше: две четвертинки российской, по рупь шестьдесят четыре, итого пять двадцать четыре плюс три двадцать восемь. Восемь рублей пятьдесят две копейки. И ещё какое-то красное. Сейчас вспомню. Да — розовое крепкое за рупь тридцать семь.
— Так-так-так, — говорите вы, — а общий итог? Ведь всё это страшно интересно…
Сейчас я вам скажу общий итог.
— Общий итог — девять рублей восемьдесят девять копеек, — говорю я, вступив на перрон. — Но ведь это не совсем общий итог. Я ведь купил ещё два бутерброда, чтобы не сблевать.
— Ты хотел сказать, Веничка: „Чтобы не стошнило?”.
Нет, что я сказал, то сказал. Первую дозу я не могу без закуски, потому что могу сблевать. А вот уж вторую и третью могу пить всухую, потому что стошнить, может, и стошнит, но уже ни за что не сблюю. И так вплоть до девятой. А там опять понадобится бутерброд.
— Зачем? Опять стошнит?
— Да нет, стошнить-то уже ни за что не стошнит, а вот сблевать — сблюю.
Вы все, конечно, на это качаете головами. Я даже вижу — отсюда, с мокрого перрона, — как все вы, рассеянные по моей земле, качаете головами и берётесь иронизировать:
— Как это сложно, Веничка, как это тонко!
— Ещё бы!
— Какая чёткость мышления! И это — всё?! И это — всё, что тебе нужно, чтобы быть счастливым? И больше — ничего?
— Ну, как, то есть, — ничего? — говорю я, входя в вагон. — было б у меня побольше денег, я взял бы ещё пива и пару портвейнов, но ведь…
Тут уж вы совсем принимаетесь стонать.
— О-о-о-о, Веничка! О-о-о, примитив!
Ну, так что же? Пусть примитив — говорю. И на этом перестаю с вами разговаривать. „Пусть примитив!” а на вопросы ваши я больше не отвечаю. Я лучше сяду, к сердцу прижму чемоданчик и буду в окошко смотреть. Вот так. „Пусть примитив!” А вы всё пристаёте:
— Ты чего? Обиделся?
— Да, нет, — отвечаю.
— Ты не обижайся, мы тебе добра хотим. Только зачем ты, дурак, всё к сердцу чемодан прижимаешь? Потому что водка там, что ли?
Тут уж я совсем обижаюсь: да, при чём тут водка?
„Граждане пассажиры, наш поезд следует до станции Петушки. Остановки: Серп и Молот, Чухлинка, Реутово, Железнодорожная, далее по всем пунктам, кроме Есино.”
В самом деле, при чём тут водка? Далась вам эта водка! Да я и в ресторане, если хотите, прижимал его к сердцу, а водки там не было. И в подъезде, если помните, тоже прижимал, а водкой там и не пахло!… Если уж вы хотите всё знать — я вам всё расскажу, погодите только. Вот похмелюсь только на Серпе и Молоте и…