Москва. Ресторан Курского вокзала
Глава 4 из 22
Настройки чтения
18px
1.8
1

Москва. Ресторан Курского вокзала

Глава 4

Москва. Ресторан Курского вокзала

Москва. Ресторан Курского вокзала

Нет, только не между пивом и альб-де-дессертом, там уж решительно не было никакой паузы. А вот до кориандровой — это очень может быть. Скорее, даже так: орехи я купил до кориандровой, а уж конфеты — после. А может быть и наоборот: выпив кориандровой, я…

— Спиртного ничего нет, — сказал вышибала. И оглядел меня всего как дохлую птичку или грязный лютик.

„Нет ничего спиртного!”

Я, хоть весь и сжался от отчаяния, но, всё-таки, сумел промямлить, что пришёл вовсе не за этим. Мало ли зачем я пришёл? Может быть, мой экспресс на Пермь по какой-то причине не хочет идти на Пермь, и вот я сюда пришёл: съесть бефстроганов и послушать Ивана Козловского или что-нибудь из „Цырюльника”.

Чемоданчик я, всё-таки, взял с собой и, как давеча в подъезде, прижал его к сердцу в ожидании заказа.

Нет ничего спиртного! Царица небесная! Ведь если верить ангелам, здесь не переводился херес. А теперь — только музыка, да и музыка-то с какими-то пёсьими модуляциями. Это ведь и в самом деле Иван Козловский поёт, я сразу узнал, мерзее этого голоса нет. Все голоса у всех певцов одинаково мерзкие, но мерзкие у каждого по своему. Я поэтому их легко на слух различаю… Ну, конечно, Иван Козловский… „О-о-о, чаша моих прэ-э-эдков… О-о-о, дай мне наглядеться на тебя при свете звё-о-о-озд ночных…” — ну, конечно, Иван Козловский… „О-о-о, для чего тобой я околдо-о-ован… Не отверга-а-ай…”

— Будете чего-нибудь заказывать?

— А у вас чего — только музыка?

— Почему „только музыка”? Бефстроганов есть, пирожное. Вымя…

Опять подступила тошнота.

— А херес?

— А хересу нет.

— Интересно. Вымя есть, а хересу нет!

— Оч-ч-чень интересно. Да. Хересу нет. А вымя — есть.

И меня оставили. Я, чтобы не очень тошнило, принялся рассматривать люстру над головой…

Хорошая люстра. Но уж слишком тяжёлая. Если она сейчас сорвётся и упадёт кому-нибудь на голову — будет страшно больно… Да нет, наверное, даже и не больно: пока она срывается и летит, ты, ничего не подозревая, пьёшь, например, херес. А как она до тебя долетела — тебя уже нет в живых. Тяжёлая это мысль: …ты сидишь, а на тебя сверху — люстра. Очень тяжёлая мысль…

Да нет, почему тяжёлая?… Если ты, положим, пьёшь херес, если ты уже похмелился — не такая уж тяжёлая это мысль… Но вот если ты сидишь с перепою и ещё не успел похмелиться, а хересу тебе не дают — вот это уже тяжело… Очень гнетущая мысль. Мысль, которая не всякому под силу, особенно с перепою.

А ты бы согласился, если бы тебе предложили такое: мы тебе, мол, принесём сейчас 800 граммов хереса, а за это мы у тебя над головой отцепим люстру и…

— Ну, как, надумали? Будете брать что-нибудь?

— Хересу, пожалуйста. 800 граммов.

— Да ты уж хорош, как видно! Сказано же тебе русским языком: нет у нас хереса!

— Ну… Я подожду… Когда будет…

— Жди-жди… Дождёшься!… Будет тебе сейчас херес!

И опять меня оставили. Я вслед этой женщине посмотрел с отвращением. В особенности на белые чулки безо всякого шва; шов бы меня смирил, может быть, разгрузил бы душу и совесть…

Отчего они все так грубы? А? И грубы-то ведь, подчёркнуто грубы в те самые мгновения, когда нельзя быть грубым, когда у человека с похмелья все нервы навыпуск, когда он малодушен и тих! Почему так?! О, если бы весь мир, если бы каждый в мире был бы, как я сейчас, тих и боязлив, и был бы так же ни в чём не уверен: ни в себе, ни в серьёзности своего места под небом — как хорошо было бы! Никаких энтузиастов, никаких подвигов, никакой одержимости! — Всеобщее малодушие. Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы мне прежде показали уголок, где не всегда есть место подвигам. „Всеобщее малодушие” — да ведь где это спасение ото всех бед, эта панацея, этот предикат величайшего совершенства! А что касается деятельного склада натуры…

— Кому здесь херес?!

Надо мной — две женщины и один мужчина, все трое в белом. Я поднял глаза на них — о, сколько, должно быть, в моих глазах сейчас всякого безобразия и смутности — я это понял по ним, по их глазам, потому что в их глазах отразилась эта смутность и это безобразие… Я весь как-то сник и растерял душу.

— Да ведь я… Почти и не прошу. Ну, и пусть, что хересу нет, я подожду, я так…

— Это как, то есть, „так”?… Чего это вы „подождёте”?!

— Да почти ничего… Я ведь просто еду в Петушки, к любимой девушке (Ха-ха! К „любимой девушке”!) — гостинцев вот купил…

Они, палачи, ждали, что я ещё скажу.

— Я ведь… из Сибири, я сирота… А просто, чтобы не так тошнило… Хереса хочу.

Зря я это опять про херес, зря! Он их сразу взорвал. Все трое подхватили меня под руки и через весь зал — о, боль такого позора! — через весь зал провели меня и вытолкнули на воздух. Следом за мной чемоданчик с гостинцами — тоже вытолкнули.

Опять на воздух. О, пустопорожность! О, звериный оскал бытия!

назадназад
1 2 3 4 5 6 ... 22
впередвперед