«Куда бы я не бежал, Ад будет преследовать меня;
Ад — это я сам»
Сатана, поэма Джона Мильтона «Потерянный рай»
С момента моего возвращения прошла неделя. Родители уже попривыкли к нашему трио, а мама... Она хотя бы начала меньше высказывать за мат. Мы естественно старались не быть баластом: продукты закажем, ремонтников вызвали, чтобы привели в порядок всякие мелочи.
Отношения с Катей ни туда, ни сюда. Но начала хоть как-то разговаривать со мной и менее враждебно относиться.
Даже приступов не было ни у кого из нас. Только какая-то неделя прям тихая была. Разговаривали по большей степени мы все больше по каким-то там делам: что приготовить, что починить, а так... Скучно. Очень скучно.
Скучно.
Скучно.
Скучно
Скучно.
Скучно.
Я и мои женщины устроили несколько раз ночные покатушки, после которых прилетели такие штрафы, что даже мама и отец чуть ли не в унисон сказали:
— Ахуеть...
— Ебануться...
Но даже это не спасало.
Скучно.
Скучно.
Скучно
Скучно.
Скучно.
— Эй, Бэтмен, а не хочешь вечером в бар сходить? — выбила меня из колеи Вероника, пока я висел на новом турнике в нашем дворе вниз головой.
— Бар... Почему бы и нет? — ухватившись, я крутанулся в воздухе и встал на ноги, — а может потом уединимся где-то? А то уже надоело убираться каждый раз. И почему вечером, если можно сейчас?
— Потому что вечером, — фыркнула Вероника. — Я нам троим заказала рации в машины. Курьер будет только через пару часов.
— Ладно, — хмыкнул я. — Подождём тогда. Наконец-то развеемся.
— Ага, развеемся, — она усмехнулась, облокотившись на турник. — В прошлый раз ты “развеялся” так, что я и Кира два дня отходили.
— Так то тренировка была.
— Конечно, — Вероника покачала головой, — тренировка, ага.
Я не ответил. Внутри уже шевелилось знакомое чувство: будто кровь в теле гуще становится, будто воздух вокруг тяжелее. Тишина дома, разговоры ни о чём за ужином, тихая жизнь — всё это издевательство надо мной. А я мазохистом себя никогда не считал.
— Всё равно скучно, — наконец выдохнул я.
— Тогда решено, — Вероника направилась в сторону дома. — Вечером едем. Только без этих твоих “уединиться”.
— Посмотрим, — ухмыльнулся я.
Она закатила глаза.
— Только вот, Лёш, — сказала уже серьёзно, — не начинай опять, ладно? Просто отдохни. Без проверок на прочность.
— Я всегда спокоен.
— Вот именно это меня и пугает.
— Да ладно тебе. Эта неделя и так была проверкой на прочность.
Ничего не сказав, Вероника направилась в дом. Так, значит размяться надо. Интересно, смогу ли я побить рекорд?
Вечером.
— Кир, подай подводку, — протянула Вероника руку, заканчивая красить губы.
Кира и Вероника сидели перед зеркалом и делали макияж, пока я залипал в телефоне, играя в шахматы.
— Представляю лица парней, если бы они увидели вас сейчас, — на моём лице проскользнула усмешка.
— Ты хотел сказать то, что их лиц бы осталось? — бросила Кира, — лучше помоги застегнуть платье.
— Чего ты так грубо? — отбросив телефон, я подошёл и застегнул молнию на платье.
— Только не говори мне, что ты забыл, как чуть майора, при всём полном мать твою строю чуть яйца не отбил? — усмехнулась Вероника.
— А чо он тебя на личный ужин звал? На его лице было всё написано. Да и вообще не слишком короткая юбка?
— Куда длиннее? Ниже колена и с шортами. Я уже давно не носила ничего кроме брюк.
— Да хоть замотайся. Всё равно найдутся те, кто думает не тем местом.
— А кто это тут такой ревнивый? — прищурилась Вероника, — хотя мне это нравится. Только помни, что один твой удар может отправить гражданского на тот свет.
— Так точно, товарищ полковник. А теперь, можете ускориться? И так целых 20 минут жду.
— Мы посмотрим, сколько ты собираться будешь. Сам-то до сих пор в трусах. Хоть бы штаны надел ради приличия.
— Минута и я готов. Засекайте.
В качестве подтверждения своих слов я открыл шкаф и взял вещи: джинсы, рубашка, носки и буквально за несколько секунд оделся, а после надел новые часы.
— Вот и всё.
— Хоть бы рубашку по нормальному заправил. Дай помогу.
Вероника уже было встала, но вздохнув, я сам, как учил отец заправил по-нормальному рубашку.
— Да и ради кого так одеваемся?
— Ради самих же себя и, — Кира внимательно посмотрела на меня, — тебя естественно.
— Ради меня? А зачем?
Кира и Вероника переглянулись со слабыми улыбками.
— Потом поймёшь, потом поймёшь. По крайней мере, спасибо, что не трениках идёшь, — сказала Вероника с улыбкой, — а теперь и мне помоги, младший лейтенат. Или мне тебя сержантом звать?
— Губа по тебе плачет, — бросил я, но всё же аккуратно завязал шнурок на кофте жены.
— Машина ожидает нас, — коротко бросила Кира, беря в руку сумочку.
Взяв с вешалки пальто, я положил во внутренний карман ключи, телефон, бумажник, после чего мы с девочками вышли в коридор.
— Вы опять кататься на ночь глядя, — устало бросила мама, выходя с кухни, — хотя по вашему внешнему виду нет... Вы когда со свидания придёте?
— Где-то завтра днём, — ответила Кира.
Прикусив губу, мама вздохнула, глядя на меня:
— Алексей... Помни про то, что отцом тебе рано становиться... Не ломай девушкам жизнь.
— Знаю, знаю. Всё мы пошли.
Выйдя и закрыв дверь, я заметил, что Вероника как-то странно себя ведёт: стояла, глядя в никуда. В глазах будто собирались слёзы — редкость для неё, оттого особенно тревожная.
— Ника, что-то случилось? — я положил ладонь ей на плечо.
— Нет, всё нормально. Соринка в глаз попала, — ответила она слишком быстро и ровно.
Лжёт. Но зачем?
Мимо нас как раз прошла Катька, пробормотав:
— Привет...
Она же с подружками гуляла? Ладно, хорошо хоть не только в переписках в телефоне, а реальные.
— Эй, Кать, постой.
Сестра тихо цокнула, остановилась. Я достал бумажник, вытащил пару оранжевых купюр.
— Ты же сегодня с подружками гуляла? Вот, на будущее. Только маме не говори, ладно? Думаю, на недельку хватит. Если что — подходи.
Вероника прыснула, как будто я анекдот рассказал, Кира хмыкнула, а Катя замерла, уставившись на меня — будто я протягивал ей гранату с выдранной чекой.
— П-правда?.. Мне можно столько?
— Нет, конечно нельзя, — усмехнулся я. — Просто решил поиздеваться. Конечно можно. Но это наш секрет.
— Вас тоже касается, — добавил я, бросив взгляд на своих двух, всё ещё потешавшихся, женщин.
Катя, всё так же озираясь, осторожно взяла деньги и спрятала их в сумку.
— Спасибо... Лёш...
— Да было бы за что. Это же моя обязанность — баловать сестру, — я потрепал её по голове. — А теперь марш домой ужинать, пока не передумал.
Она улыбнулась — по-настоящему, не натянуто.
А я повернулся к калитке, чувствуя на себе взгляды троих женщин. И почему-то впервые за неделю было не так уж скучно.
Как только мы втроём сели в такси, водитель вскинул брови, но ничего не сказав нажал газ, а Веронику как будто пробило:
— Ну ты даёшь конечно! Сколько ты ей дал? Под тридцатку? На неделю?
— Наверное, а что такое? — схмурил я брови.
— Нет-нет-нет. Даже нам с Кирой столько не давали на карманные.
— И что дальше? Пусть веселиться пока может. Она же ребёнок.
— Как знаешь, как знаешь. Только не разбалуй её. А то сядет на шею и всё. Будешь ещё её будущего парня содержать.
— Что ты сказала?
— Говорю, чтобы ты её не баловал.
— Я про другое.
На мгновение в машине воцарилась тишина.
— Ааааааааа! Неужели уже ревнуешь?
— Ты совсем ёбу дала? Какое ревную? Рано ей ещё за парнями бегать. Ей же только 11...
— Вообще-то уже 12, — поправила меня Кира.
— ...
Устало вздохнув, я откинулся на сиденье, проводя рукой по лицу. Надо. Надо наконец восстанавливать общение с сестрой. Хотя бы с ней.
— И когда?
— 12 сентября.
— Подожди... Мы же в этот день...
— Да-да. Считай, ты поймал тайминг, — усмехнулась Ника.
— А почему...
— Катя не любит праздновать свой день рождения.
— Странная...
Дальше мы ехали молча. Тишину нарушало только тихое радио:
— По состоянию на сегодняшний день конфликт с Приграничьем начинает затухать: вражеские солдаты начали сдаваться в плен. Однако, Максим Ковальчук всё никак не уймётся, отдавая приказы на бомбёжку дронами и ракетами Североград и ближайших областей, однако всё сбивают на подлёте к границам. Также, как сообщают инсайдеры и блогеры из Приграничья на улицах Днепограда люди начинают устраивать митинги, которые жёстко подавляются. Сообщают о жертвах среди мирного населения. Ричард Ховард заявил же, что начинает собирать доказательства трат президента Приграничья на личные нужды всей гуманитарной помощи, которую Вашингтон-Бей оказывал Приграничью.
И весь такой подобный бред. Я вот не понимаю, им обсуждать что ли нехера? Каждый проклятый день говно в мочу гоняют.
— Эй, начальник, смени пластинку. Эти новости в печёнках сидят.
Но таксист лишь устало вздохнул и не сводя глаз с дороги сказал.
— Молодой человек, я бы с радостью, но эти новости не то что по всему радио: по всем каналам по телику в одно и то же время крутят.
— Дожили нахуй.
— Не переживайте, скоро ваша остановачка будет.
Еле сдержав раздражённое рычание, я решил тупо пялиться в окно, наблюдая за проносящимися людьми, зданиями, машинами, которые спустя время начали сливаться в одно чёрное пятно.
— Приехали, — раздался голос таксиста.
Бар оказался довольно тихим. Тихая музыка, негромкие пьяные разговоры, дерево в отделке — тёплое, тёмное, будто специально созданное для того, чтобы люди здесь забывали, кем они являются на самом деле. Мы решили не мелочиться: заказали виски, салаты и мясо.
Пили молча, наслаждаясь атмосферой. Почти.
Я почувствовал как кто-то слишком пристально смотрит мне в прямо на меня и моих женщин. Очень пристально.
Обернулся.
— Да я же говорил, что это пацан, — почти выкрикнул один из них. Жирный, с красной рожей, будто постоянно живёт в состоянии похмелья. — Эу, пацан, а не мелковат ещё?
— Не обращай внимания, — тихо сказала Кира, даже не повернув головы.
— Знаю… — выдохнул я. — Бесит просто.
Я отвернулся, осушив рюмку залпом.
Конфликт исчерпан, подумал я.
— Слышь, парень, я с тобой или с кем разговариваю?
Тяжёлая потная ладонь легла мне на плечо.
Четыре секунды.
Он уже лежал на полу, хрипя и судорожно хватаясь за солнечное сплетение, а моя рука держала нож у его шеи. Слишком близко. Почти ласково.
— Не знаю с кем ты разговариваешь, но иди помойся. От тебя воняет, хлеще чем от трупов в жару.
Стулья заскрипели, кто-то вскочил, кто-то отшатнулся. Его компашка замерла, не зная, что делать. Я чуть сильнее прижал лезвие.
— Если твоё стадо решит рыпнуться, — продолжил я, не повышая голоса, — нескольких мы точно заберём с собой. А теперь встал. Медленно. Руки, чтобы видел. Пошёл и сел на место. И жри молча своё хрючево.
Он поднялся, потирая шею, не сводя с меня взгляда. В нём не было страха — только злоба и обещание отомстить. Ни намёка на капитуляцию.
Ещё удар.
— Мордой в пол.
В груди разливалось знакомое чувство. То самое. Когда зачищаешь квадрат. Когда врываешься в палатку генерала. Кайф. Контроль. Превосходство.
Ещё удар. Ногой. В нос. Хруст. Просто так.
— Ползи.
И в этот момент меня резко дёрнули назад.
Ника и Кира. Обе сразу. Жёстко, без церемоний. Больно.
— Вы что творите?! — рыкнул я, дёргаясь.
— Мы уходим, — сказала Вероника резко.
Кира наклонилась ближе, почти к самому уху. Я почувствовал её дыхание.
— В более… приватное место.
Я заметил отражение красной точки в зеркале за стойкой.
Бармен стоял неподвижно, с уставшим лицом, как будто его всё уже достало, но одна рука была уже под стойкой.
Я кивнул.
Мы бросили купюры на барную стойку — больше, чем нужно. Бармен не посмотрел на них, но руку всё же убрал, провожая нас пристальным взглядом, словно ожидая, что мы передумаем.
Переход в квартиру:
На выходе никто не попытался пойти следом.
Мы просто вышли. И только снаружи я понял, как сильно дрожат у меня руки.
В машину, до чужого района, из машины, по лестнице. Дверь открыли.
Зашли.
Как только мы пересекли порог квартиры, дверь с грохотом захлопнулась. И в этой глухой, окончательной тишине что-то щёлкнуло. Прямо сейчас. Не замке. В нас. Как будто оказались там где надо.
Вероника не притянула — она налетела. Её губы впились в мои. Пошла кровь. Железный вкус наполнил наши рты и даже непонятно было чей он был. Неважное. Главное, чувство того, что живы. Живы и способны рвать и метать.
Кира сзади. Её руки буквально разорвали рубашку. На пол упали с глухим стуком пуговицы, а её ногти начали оставлять следы. Прохлада в квартире только усиливала острую боль, делая ещё больнее, но вместе с этим давая смысл. А её дыхание в контраст было горячим и неровным, словно после поля боя.
Пауза. Наши губы с Никой разъединились.
Её зубы впились мне в ключицу, словно помечая, но заставив выдохнуть. Выдохнуть от того, что пружина, сжимавшаяся, как будто вечность, в один момент расслабилась. Мои пальцы же впились в её кожу с такой же силой, если не сильнее, но Ника не отстранилась, а наоборот поддалась, с глубоким вздохом, словно подначивая: “А что так слабо?”.
Кое как мы добрались до кровати. Обувь полетела на ковёр и стол, а одежда дай бог была целая. Но плевать. Важно то что между нами.
Кира, прижав меня, до боли сжала запястья. Хватка была железной, не терпящей компромиссов и возражений. Её взгляд с почти равнодушного и отстранённого сменился на взгляд хищника, который выслеживает и играет со своей добычей. Оставляя метки на мне она не жалела ни меня, ни себя, пока я не вывернулся.
Сегодня я хищник.
Пока Кира восстанавливалась, моя рука запуталась в волосах Вероники, подняв её голову вверх. Другая рука легла ей на шею.
Не знаю когда потерял контроль, но очнулся от больного укуса Киры в плечо.
Блять. Перестарался.
Мы замерли. Тишина, страх и только наше сбитое дыхание нарушало тишину. Я чувствовал, как во мне зарождается страх: снова причинил боль, опять не смог держать свои руки.
Страшно?
За что?
Почему я?
Где я был?
Зачем я положил руку?
Почему шея?
Я что?
Убийца?
— Тщщщщ, — Вероника нежно сжала мои пальцы, — всё нормально.
Она едва коснулась разбитыми губами пальцев. Тело поддавшись её ласкам, почти сразу же расслабилось.
— Спасибо… мамочка, — последнее слово я еле из себя выдавил. По-другому я не мог назвать её.
— Дурак, ты, Лёша. Дурак.
Мы просто лежали. Лежали, чувствуя дыхание друг друга. Боялись пошевелиться, даже если всё затекло и терпение лопалось.
— Холодно.
А дальше я не помню. Крики, боль, приказы. Мы высказывали друг другу всё то, что хотели высказать, и, подстрекаемые яростью и обидой за сказанное, делали больнее друг другу ещё больше. Но одновременно с этим понимали: живы. Живы. Нас не сломать никому. Только нам можно ломать друг другу. Ломать и восстанавливать.
Силы кончились так же внезапно, как и появились.
Лежали и дышали чуть ли не синхронно.
Боль от всего удерживала нас, чтобы не провалиться дальше в отчаяние.
Но удовольствия не было. Как не было и в другие разы. Только тупая, нескончаемая боль и опустошённость.
Мы живы. И это самое важное. Завтра снова в строю.
В строю, чтобы убить и уничтожить то и тех, что и кто мешает нам жить.