«Иногда самое смелое и важное, что ты можешь сделать, — это просто появиться.»
Брене Браун, «Великие дерзания»
— Да ты прав, Алексей, — отозвалась мама сухим голосом, в котором угадывалась привычка отдавать распоряжения, а не просить. — У меня есть, что спросить у тебя. И доброе утро, Кира.
— Да, доброе утро…
— Наталья Викторовна.
— Наталья Викторовна, — поспешила выдавить Кира, чуть кивнув и почти бегом скрывшись в ванной. Она прекрасно понимала этот тип женщин: спорить с ними бесполезно, нужно уйти из-под взгляда, пока не зацепило сильнее.
Мама перевела холодные глаза на меня. Пальцы на локте начали едва заметно барабанить — привычка, которая всегда выдавала её раздражение, когда слова ещё держались под контролем.
— Итак, что это был за крик? И как ты со мной разговаривал в тот момент? — её голос не повышался, но от этого давил сильнее. — Я тебе подружка или мать?
Началось.
— У Вероники случился приступ. Надо было её успокоить. Вот и все причины.
— Допустим. — подбородок поднялся чуть выше. — А почему ты матом заговорил?
— А что не так? Коротко и понятно. Вместо тысячи слов, так сказать.
— Лёш, ты не в армии, ты дома, — она сделала акцент на «дома», словно напоминая, что война за этим порогом не имеет права быть. — Веди себя соответственно. Ты же в конце концов из нормальной семьи.
— А соответственно — это как? — я вскинул брови.
Её глаза расширились. Видел я этот взгляд: будто человек услышал, что дважды два равно пять.
— В смысле как?
— В прямом. Как вести себя «соответственно»?
Она прищурилась, подбородок поднялся ещё выше. В этот момент она выглядела как судья, вынесший приговор ещё до заседания.
— Ну как нормальные люди… — голос дрогнул, уверенность дала трещину, — с уважением к старшим, без этого твоего… мата. В общем, как нормальный цивилизованный человек.
«Нормальный. Цивилизованный.» Что это вообще значит? Где эти нормальные? Я видел только своих, предателей и врагов. Там матом разговаривать было нормально. Нормально — в случае чего пустить пулю в спину дезертиру и не важно, что вчера вы с ним раскуривали последнюю сигарету.
— Тогда забудь, — отрезал я. — Если всё уважение строится только на возрасте и красивых словах, то в… к чёрту всё это. Я видел достаточно молодых парней, которые вызывали больше уважения, чем любые старики.
На такой ноте, я сам развернулся как будто был в строю и пошёл в сторону ванной комнаты, чтобы привести морду лица немного в порядок.
Кира, уже умывшись и уже вытерев лицо полотенцем, положила руку мне на плечо, а в её взгляде читалась одновременно поддержка и понимание, но одновременно с этим было что-то похожее на приказ: не опускай руки.
— Держись, солдат, — тихо, но твёрдо начала она, — но всё же совет на будущее, что Наталья Викторовна не до конца прям понимает что ты видел и что ты делал... Для неё это далеко, где-то там. Для неё ты всё ещё тот десятилетний мальчик, которого она похоронила. Дай ей время.
Я ухмыльнулся, но слабо кивнул, пробурчав «так точно». День только начался, а силы как будто уже были на исходе. Похмелье что ли? Хотя не припоминаю за собой такого.
После ухода Киры, я принялся чистить зубы, обнаружив с удивлением, что это очень приятное занятие. Как будто заново рождаешься. В воде дело? Она даже из-под крана вкуснее что ли.
С кухни же послышались женские голоса. Видимо мама разговаривала с Кирой:
— Можешь конкретнее объяснить, что произошло с твоей сестрой? — мама старалась говорить более сухо и отстранёно, но это наоборот только больше выдавало её беспокойство.
— Просто неприятные воспоминания увидела во сне. — ответила Кира более сдержано. — Такое бывает, если человек пережил что-то травмирующее. Из-за этого мозг в расслабленной обстановке может думать, что переживает это событие ещё раз. Если кратко, то ПТСР. Вчера у Лёши оно и было.
— И как часто... Бывает это ПСТР?
— День на день не приходится. И всё зависит от самого человека и от того, что именно он пережил. Кто-то просто залипает в пространстве, кто-то агрессивно себя ведёт. У всех всё своё, но одновременно с этим одно и то же.
Дальше я не слышал, в ванную зашла Вероника и обняла меня, из-за чего я слегка напрягся, но сразу же расслабился. Не будь тут зеркала...
— А ты не перестаёшь себе изменять муж. Всё также прямолинеен.
— Постоянство — признак профессионализма, как говорил Тём Саныч.
— Только его профессиональные выпивания... В общем, просто знай когда, кому и что говоришь.
— Если его звание ниже моего, то можно и не переживать. И твой отец... Думаю я с ним поладил.
— Как знаешь, как знаешь. Взрослый уже.
Вытерев лицо и оставив Веронику умываться, я пошёл на кухню, по пути встретившись с отцом, в руках которого были пакеты с продуктами.
— Утро доброе, бать, — с этими словами, я перехватил не лёгкий пакет, ручки которого впились мне в пальцы, за что получил от него благодарный взгляд.
— Доброе утро. И спасибо.
— Было бы за что.
На кухонном столе уже стояли полные тарелки с овсянкой, в центре полупустая банка клубничного варенья и бутерброды с маслом и сыром, а на кухонном гарнитуре дымились кружки с чаем. Все расселись также как и вчера: лицом к двери. Не хватало только Кати, которая судя по всему уже умывалась, если судить по звукам из ванны.
— Начнём без неё? — спросил я, не особо задумываясь и тяня руку к бутербродам
— Подождём, — отрезала Кира тоном, не допускающим возражений.
Я и Вероника синхронно закатили глаза, но промолчали. Молча ковыряли ложами в тарелках, пока в ванной кто-то шумел водой. Через пять минут на кухню вошла Катька, не глядя ни на кого, и тихо села в угол.
Завтрак вышел странным: ложки звякали о тарелки, чай остывал быстрее, чем его пили, и каждый сидел в своих мыслях.
Когда тарелки начали пустеть, Катька неожиданно подняла голову:
— Я… слышала вчера типа... часть разговора. Стены тут… ну сами понимаете. — пауза. — Лёш, ты правда был… ну там? В боях?
Стол будто застыл. Родители молчали, переглянувшись, но сомнение на их лицах не скрывалось.
Вероника уже открыла рот, но я резко поднял руку:
— Молчи.
Встав и выйдя из-за стола, я пошёл в комнату. Через пару минут вернулся с маленьким пакетом, который кинул на стол. От удара метал тихо звякнул внутри.
Кира и Вероника молча попивали чай, наблюдая за этой сценой, а я включил вытяжку и начал в неё выпускать клубы пара, попивая сладкий чай.
Катька, дрожащими пальцами, раскрыла пакет. На стол легли ордена и медали. Она осторожно взяла первый, глядя на него так, будто тот мог обжечь.
— Это... — начала Катька, держа в руках орден «За мужество и честь».
— Мне его выдали, когда мою группу взяли в котёл... Пришлось три дня отсиживаться в полуразрушенном доме и вызывать на себя артиллерию. Вторая медаль, когда мы потом пришли и все боеприпасы спиздили.
— Алексей, язык.
— Да-да, украли в общем. И на их же грузовичке приехали.
В этот момент я заметил, что отец вертит в руках один из орденов в виде креста.
— Миродар? — тихо спросил он.
— Он самый.
— Значит и там ты был... Сколько же парней тогда полегло... — больше себе, чем кому-то.
На это никто ничего не сказал, а отец продолжил рассматривать крест, держа его как будто он был сделан из стекла, пока не положил его на стол, начав смотреть на меня очень тяжёлым изучающим взглядом. Но что самое важное, в нём не было жалости.
— А тебе оно надо было? Лезть туда, откуда каждый день людей в цинке вывозили. Брать на себя чужие жизни. А если бы тебя убили? Хрен с нами, мы уже и руки опустили на тот момент. А вот о... О своих женщинах ты подумал?
— Убили бы так убили. Но в итоге-то я жив. И на тот момент я уже стал солдатом. Это был мой долг. И кем бы я стал после этого в глазах остальных пацанов из «Тарана», когда рвался на фронт?
— К тому же, я тебя из-под земли достала бы и самолично прибила, — с усмешкой сказала Вероника, на что получила от родителей, в частности от мамы, такой взгляд, как будто моя женщина приказала мне чистить унитаз своей зубной щёткой.
— Вумен логик, — парировал я с кривой усмешкой.
— Это не логика, а действие по уставу. Или ты забыл, что мой главный приказ был один: выжить? А так хоть причина понятна.
— Так, всё хватит! — не выдержала мама, — хватит... Как вы можете говорить о смерти так легко, как будто это шутка какая-то? Я уже похоронила тебя Алексей. И не только тебя... Но и своих родителей. И я не хочу ещё раз это делать.
От такой новости я чуть не уронил на пол кружку на пол, поперхвнушись чаем.
В смысле дед Витя и баб Оля умерли?! Им если мне память не изменяет даже 60 не должно быть. Не сказал, что был с ними даже в нормальных отношениях, но сам факт.
— Подожди… — слова застряли в горле. — Как? Когда?
— В двадцатом, — тихо ответила мама. — Никто из них не выдержал той пандемии.
Мои брови взлетели вверх.— Пандемии? Да вы издеваетесь. Какой ещё, мать его, пандемии? — я смотрел то на неё, то на отца, как будто они сговорились. — Я вообще первый раз об этом слышу.Отец нахмурился.— Потому что в то время тебя в живых-то почти не было. Ты… — он замолчал, подбирая слова, — ты тогда был в другой реальности.
У меня перед глазами на мгновение промелькнули обрывки: грязные иглы, вонь пота, чужие руки, сжатые кулаки, орущие бородатые рожи на непонятном языке. Взрывы. Кровь на стенах. Всё смазанное, как сквозь мутное стекло. Я резко вдохнул, и картинка рассыпалась.
Мама, не заметив моего “приступа”, отвела глаза и добавила:
— Мы уговаривали их ехать в больницу, просили хотя бы сдать анализы. Но они только махнули рукой. Говорили: «Мы всю жизнь на свежем воздухе, нам ваши таблетки ни к чему. Городских травит химия, а нас и земля кормит, и воздух лечит».Она сжала пальцы так, что побелели костяшки.
— Они были уверены, что справятся. А когда поняли, что не справляются… было уже поздно.
Внутри всё сжалось в тугой узел. Я даже не знал, что сказать — то ли злость, то ли пустота. В голове мелькнули обрывки: чёрная земля, запах сена, бабка, подливаюшая молоко в кружку. Всё оборвалось так же резко, как и появилось.
— Пиздец… — других слов у меня не нашлось.
— Мы тогда тоже вернулись, — спокойно сказала Кира, хотя глаза её дрожали. — Из Африки. Успели, пока границы окончательно не захлопнулись. Нас поселили в отеле, и мы почти год там жили. Никуда нельзя было, вокруг карантины, проверки, все как звери в клетках.— Да, — добавила Вероника, усмехнувшись без радости. — Представь себе: боевики, операции, кровь — и тут бах, мы сидим в «Президент-Отеле» и жрём стейки на завтрак. Люди умирали пачками, но у нас был кондиционер и белые простыни. Ты думаешь, это легко?
Я перевёл взгляд с одной на другую. Передо мной сидели женщины, которые прошли огонь и воду, но всё ещё умудрялись говорить так, будто это «будни».— Значит, пока вы жили в отеле, — я усмехнулся криво, — я с автоматом бегал где-то в песках, под кайфом, как последняя мразь.Кира посмотрела прямо в глаза:— Ты выжил. Это уже больше, чем сделали многие.
Я замолчал. Внутри всё сжалось в тугой узел. Слова застревали, мысли скакали, как пули. Но главная мысль резала: я пропустил целый мир, пока жил, как животное.
И тут раздался звонок в дверь. Громкий, резкий, будто вырвавший всех из задумчивости.