Конец войне

«Одно из самых обычных заблуждений состоит в том,

чтобы считать людей добрыми, злыми, глупыми, умными.»

Лев Толстой, «Записные книжки»

— Внимание-внимание! Граждане, воздушная тревога!

Голос из репродуктора и вой сирен, вместо тихого воскресного утра. Мозг после вчерашних приключений, вообще не хотел включаться, пытаясь отключиться. Но взмокшая почти мгновенно спина и знакомые по телу мурашки, дали понять: надо бежать. Тела вспомнили всё.

Сорвавшись с кровати и не обращая на боль, мы втроём одеваясь прямо на бегу выскочили на лестничную площадку, чувствуя холод бетона под ногами.

— Блять, Кира!

Я схватил её в последний момент за руку, когда она с пустым лицом собиралась сделать шаг в пустоту, и подтащил её к себе.

— Укрытие... В двух километрах, — бросила моя женщина ровным, безжизненным голосом. — Бегом за минут 7. Документы взяла.

Мгновение. Киру начало начало накрывать. Не как от алкоголя — страшнее. Я видел это раньше. И вот опять. Она не кричала, не истерила. Просто сползла по стене, закрыла уши ладонями и начала как спринтер дышать: часто и прерывисто. Слёзы словно сами по себе потекли по её лицу, а всё тело задрожало, как у котёнка на морозе.

БЛЯЯЯЯЯТЬ. Сейчас нам этого не хватало.

Молча, я и Ника подхватили её за руки и потащили вниз, стараясь не упасть под натиском перепуганных людей.

Но улица оказалась большим адом: крики, оры, ругань, плач детей, сигналы автомобилей — всё, всё это было приправлено воем сирены и смешивалось в голове в одну какофонию, которая, как пуля, рикошетила от одной стенки к другой. А Кира всё тяжелела в наших руках, больше и больше уходя в себя.

Мы уже почти бежали, волоча Киру, как мешок картошки, следуя её слабым указаниям, как вдруг... Сирены перестали выть. И тишина. Настолько резкая, что аж оглушила.

Заиграл гимн.

Мать его гимн.

— Да вы блять угораете...

Толпа замерла. Все стояли как идиоты, слушая гимн, пока холод начинал пробирать, но никто не обращал на него внимания. Все ждали. Все ожидали, ради мать чего всех так подняли и заставили выйти на улицу.

Дождались. Зазвучал до боли знакомый голос. Голос, который считался символом победы, но обладатель которого умер почти полвека назад:

— Внимание, говорит Североград. Двадцать первого сентября 2025 года, в Днепрограде представителями приграничного верховного командования и президентом Приграничья Максимом Ковальчуком подписан акт о безоговорочной капитуляции приграничных вооружённых сил. Военная операция защиты, которую вёл русский народ против нацистского режима соседа, победоносно завершена. Приграничье полностью разгромлено.

.

..

...

....

.....

Толпа буквально взорвалась криками радости. От предыдущего страха ни осталось и следа. Все обнимались, кричали «УРА!», кто-то начал петь гимн.

А мы стояли и не знали что делать.

Кончилось. Конец аду. Конец сметрям. Конец разлуки семей. Но дальше что?

Как быть? Что делать?

А какой в этом смысл?

И тут, Кира, не издав ни звука, бросила на меня абсолютно пустой, безжизненный взгляд и полностью отключилась, чуть не разбив голову об асфальт, если бы с Никой вовремя не поддержали её.

Уже делать было нечего. Надо... Надо возвращаться домой.

Переглянувшись с Вероникой и поправив Киру, мы, не обращая внимания на то, как осколки от бутылок впиваются нам в стопы, холод, пронизывающий до костей, шум толпы и толкучку людей пошли обратно на съёмную квартиру, чтобы привести себя в порядок.

Разговоров не было, только давящая тишина, которую никто из нас не мог нарушить.

Интересно, а командование когда нас демобилизовало, знало что скоро всё закончится?

Или Руслан?

Кто-то знал про это?

А может... Нет. Они точно не могли знать.

Такси ехало долго. Минут сорок или около того. Кира успела очнуться, но сейчас просто сидела обняв колени и раскачиваясь из стороны в сторону с пустым взглядом.

Вероника делала растяжку, но без того усердия как раньше. То не дотягивалась, то спину не выгибала полностью, некоторые упражнения просто не сделала или сделала явно быстрее, нежели обычно.

А я же лежал на полу, буквально ни о чём не думая. В голове была пустота, никаких мыслей не проносилось, а на улице становилось то тише, то громче. Не выдержав, начал ходить от одного угла до другого, замечая в окне, как люди, уже одевшиеся как будто на праздник вынесли столы, стулья, еду на улицу. На детской площадке начали разжигаться мангалы, а из одной машины начала раздаваться музыка. Отец вроде как рассказывал, что раньше люди могли праздновать что-то целой улицей. Интересно, почему все так резко решили также?

Телефон пиликнул: такси приехало.

Помогая Кире, мы спустились и сели в машину.

— Хорошие новости... — начали вещать из радио.

— Выруби.

— Что, простите? — недоумённо посмотрел таксист.

— Выруби, кому сказано?! Едем в тишине...

Через секунду, радио прекратило вещать, а машина тронулась.

Где-то по пути мы отрубились и очнулись, когда уже приехали.

И вот дома. Наконец-то. Вдалеке от шума и толп, которые уже явно были в стельку.

В прихожей нас встретил сильный запах супа. Обычная куриная лапша, которую не ел уже очень давно.

Выйдя с кухни и вытирая руки, мама окинула нас быстрым взглядом и сухо сказала:

— В душ. Потом за стол. И чтобы Катя вас не видела в... Таком состоянии.

Бросив «угу», пошли в комнату, откуда по одиночке шли в ванную, быстро принимая душ.

Позавтракать одним нам не дали: мама сидела и бросала взгляд по нашим «боевым отметинам», что честно очень бесило. Может мне сказать чтобы она прекратила и свалила?

— Хватит... Хватит нас разглядывать, как музейные экспонаты... Мы люди, — прошептала Кира, не смотря ни какого конкретно.

— Что? — вздрогнула мама.

— ХВАТИТ. НА. НАС. ПЯЛИТЬСЯ.

Кира хотела уже встать, а я её обнять, но Вероника оказалась быстрее. Она моментально прижала Киру к себе, нежно и почти по матерински, поглаживая её по голове, нашёптывая:

— Тише, тише. Всё в порядке. Наталья не хотела. Ты справишься, дорогая.

Широко раскрытыми глазами мама наблюдала за сценой, её губы и руки дрожали, как будто она хотела устроить разбор полётов.

— Только попробуй. Если вмешаешься, то сделаешь ещё хуже.

Мои глаза сузились, а я начал смотреть на мать, как на пленника, которого надо осадить, чтобы он знал своё место.

— Сиди и не двигайся.

Мать закрыла рот и как будто сжалась, стараясь казаться меньше, пока мой взгляд был направлен в неё.

Стараясь выровнять дыхание и не краснеть, позволял отводить себе ненадолго взгляд. Сердце в груди колотилось с бешеной скоростью, а пальцы сжимали шорты, до бела.

Да, неприятно. Да, больно. И пиздец как стыдно. Но потом. Всё потом. Кира сейчас в приоритете.

Понемногу Кира начала приходить в себя: дыхание успокоилось, тело расслабилось, взгляд перестал быть пустым, но от Вероники она не отцепилась.

Очень медленно и аккуратно, как будто моя женщина состояла из фарфора, коснулся её плеча.

— Состояние?

— Хуже удовлетворительного.

— Что надо?

— Тишины... Воды... Спокойствия.

— В сон клонит?

— Нет...

— Посидишь в комнате с Вероникой?

Кира слабо кивнула. Вероника помогла ей встать и они медленно пошли в сторону нашей комнаты. Зайдя, Вероника закрыла дверь.

Я начал методично убирать тарелки со стола. Благо мы успели поесть, до... Всего этого.

В холодильнике я обнаружил полторашку минералки из которой отпил, а после отнёс её женщинам. Им нужнее.

Сделав себе и маме кофе в новой кофемашине, я сел напротив неё.

Мама особо не притрагивалась к кружке, явно боясь даже поднять на меня взгляд.

— Прости...

— А?

— Говорю, прости за то, что наговорил... Ситуация была... Не из лучших.

— Ничего... Я. Я понимаю. И сама дура. Ещё же... Ну когда ты домой вернулся, Кире же не понравилась, что я смотрела на неё.

— И, пожалуйста... Не повторяй этого. Понимаешь... Ей вообще сложно всё вот это общение даётся. И сейчас... Вот эта херня. Ты же слышала?

— Такое не захочешь – услышишь. Страшно всё это... Нельзя было выбрать более цивилизованный метод?

Я не ответил. Хоть кофе уже и был выпит, но я не выпускал кружку из рук вертя её в руках и бросая на маму редкие взгляды.

В моменте она хотела что-то спросить, но сразу закрыла рот и потупила взгляд, даже не отпивая кофе.

Кухонные часы отсчитывали секунду за секундой, как метроном: слишком громко, для тишины на кухне.

Мои женщины о чём-то приглушённо разговаривали, но слов разобрать не мог, но хотя бы было спокойно.

Сжав кружку сильнее, а после ослабив хватку я выдохнул:

— Как вы вообще с отцом и Катей жили, пока я отсутствовал?

— Тяжело было... По началу не теряли надежды. Думали, что найдём тебя... Писали заявления, брали отгулы, объявления расклеивали... Даже обращения депутатам писали... Но чем больше времени проходило...

Мама наконец-то сделала глоток кофе и продолжила, смотря в кружку:

— Катька... Она оказалась умной девочкой, прямо как ты: хорошо учиться, никогда даже двойки домой не приносила, помогает чем может... Хотя нет... Было один раз когда принесла двойку, — на лице мамы проскользнула улыбка, — класс четвёртый наверное. То ли на самостоятельной что-то не то написала, то ли диктант. Пришла вся подавленная. Вместе с дневником и ремень протянула. Вот же дурочка.

Ненадолго мама прекратила говорить и осушила одним глотком кофе, как будто это была водка.

— Знаешь, — сквозь всхлипы продолжила, — я тогда испугалась. Катя... Она.. Она ведь и вправду верила, что мы её ремнём отходим... Хотя я даже не кричала на неё никогда...

— И что ты сделала? — мой голос звучал тихо, но явно без обвинений.

— Вроде... Вроде бы чаю налила, со сладостями...

В этот момент краем глаза я заметил фигуру, которая пыталась спрятаться за прикрытой дверью. Дверь слегка покачивалась, как будто кто-то переминался с ноги на ногу

— Кать, заходи. Ругаться не будем.

Сестра зашла на кухню теребя низ футболки, а её взгляд был опущен вниз, как у щенка, который нашкодил не там, где надо.

— Ты что-то хотела? — я старался говорить расслаблено, без надавливания.

— Просто... Ну чаю, — прошептала Катя, — и узнать, что с... Кирой. Я слышала как она кричала.

— Ничего особенного. Нервы. Давай, присаживайся, раз чаю пришла попить.

Дождавшись, пока Катя нальёт чаю и сядет за стол, я решил не особо придавать значение её присутствию: итак уже много знает, так чего скрываться?

Мама же сразу же как-то приняла более... Уверенную позу. Хоть и через силу, но всё же её зажатость ушла, спина выпрямилась, а взгляд стал более пронзительным.

— Катя, ты же понимаешь что подслушивать плохо? Ты же понимаешь что воспитанные девочки так себя не ведут?

— ... Да.

— Не приставай к ребёнку, мам. И я отчасти понимаю, почему она тогда так поступила. Кать, тебе на сколько часто говорят, что ты должна быть послушной, воспитанной и прочее?

Катя начала на меня таращиться широко раскрытыми глазами, ничего не говоря, но сделав глоток она ответила:

— Часто...

— Что-то ещё?

— Ну... — Катя затравлено кинула взгляд на маму, а после на меня, — мама, говорила, что ты очень хорошо учился... Типо был и спортсменом, и отличником, и погулять успевал... И то что не надо было над душой стоять...

— Что за враньё? — выдал я, глядя на мать. — Ты какого-то гения описала. Знаешь... Хоть я многие вещи и забыл, но точно помню, как чуть ли не до скандала я учил какой-то там стишок. И кстати, у тебя остались мои тетрадки или дневники?

Мама, отведя взгляд, потупила его, будто её поймали на какой-то маленькой лжи.

Не понимаю только зачем? Чего она хотела этими добиться? Чтобы что?

— Я... — мама прикусила губу, — хорошо, — после она встала и вышла из кухни с почти пустым лицом.

И вот мы с Катей остались одни.

Часы отсчитывали секунды. Тик-так, тик-так, тик-так. Секунда за секундой, которые растягивались так, как будто ещё чуть-чуть и придётся бежать под взрывы снарядов артиллерии.

— Кать, хочешь кое-что расскажу про себя в прошлом?

Катя уставилась на меня с интересом в глазах и сделав глоток, кивнула.

— Так вот... Точно не помню почему и когда именно, но мы с пацанами были... Тем ещё хулиганьём. Бегали по коридорам, дёргали девчонок за волосы, один раз даже во время игры в футбол выбили кому-то окно мячом. Ну и по заброшкам лазили. В деревне у дед Вити и бабы Оли их было вполне достаточно.

С усмешкой на губах я снял свои новые часы и начал их рассматривать, протирая пальцем циферблат.

— Поэтому... Не надо на меня ровняться. Поверь, оно тебе не надо. Ещё поранишься, а перекись и зелёнка довольно неприятны.

— Хорошо... Но знаешь, — Катька улыбнулась, — мне просто нравиться учиться. Не сказала бы что это прям легко, но просто нравиться. Да и времени свободного.... Много стало.

— Стало? А что случилось?

— Я на танцы раньше ходила... Думала, что смогу стать известной танцовщицей, но... Другие девочки почему-то невзлюбили меня... Я даже не особо разговоривала с ними, просто приходила на занятия и потом сразу же уходила...

— Странно... Обычно же нужна причина, чтобы не взлюбили. Не обвиняю, но... Сама понимаешь, странно звучит: ничего не делала и невхлюбили.

— Да я ничего плохого не делала! — Катя сорвалась на крик, но сразу же успокоилась, прикусив губу, — Я... Я выкладывалась как могла, чтобы догнать старших девочек... Чтобы попасть на сцену вместе с ними...

— И дай угадаю: тебя начали ставить в пример этим же девочкам?

Катя посмотрела на меня с широко раскрытыми глазами в которых звучал вопрос: «Как ты угадал?».

— Личный опыт... Когда я попал уже в армию, то пришлось пару месяцев экстерном обучение проходить. Нормативы, тактика и прочее. Ну и была площадка с разными препятсвиями, которые надо на время было проходить. Ну и вышло так, что я оказался где-то на середине. И я хрен его знает чем думал старшина, может лицом я ему не понравился, то ли он идиотом был, но он отстающим начал конкретно меня в пример приводить.

И тут я почуствовал, что мой живот начало скручивать от голода... Сильного такого, как будто я весь день не ел. Что за фигня? Только же поел...

— Извини. Сейчас продолжу...

Встав и подойдя к холодьнику, я, пока доставал вчерашнюю курицу и макароны, продолжил:

— Честно? Мне совсем это не нравилось, но возникать не возникал. Ну короче нашлось одно существо. Решил «поговорить». Ну слово за словом и мы сцепились. Остальные нас разняли, пока не нанесли видимые травмы и старшие не подоспели. Дальше между нами были только словесные стычки. До того как нас в разные отряды не назначили. А что у тебя?

Катя прежде чем ответить задумалась, а из задумий её вывел писк микроволновки.

— Ну знаешь... Я просто сама не выдержала в какой-то момент... Просто устала от того, что они постоянно ко мне цепляются... Ну и наговорила я тоже много лишнего... А на следующий день маме позвонила тренер и сказала, что лучше мне больше не ходить... Отец одной овцы — прокурор... И если дело касается его дочери, то он не станет разбираться...

К моменту как сестра закончила говорить, мама уже пришла со стопокой тетрадей и дневниками, а я уже уплетал за обе щеки продолжение обеда-завтрака.

— Что ж... Ситуация конечно неприятная... Но теперь такое не прокатит. Хочешь венуться обратно: к своей мечте?

Что у мамы, что у Кати глаза полезли на лоб от такого предложения.

Сестра, отойдя от первоначального шока начала рассмтривать кружку, будто гадала на кофейной гуще. В конце концов от её ответа может зависеть её судьба, поэтому я не торопил, а лишь ждал.

— Думаю... Думаю нет. Не хочу... Снова через это проходить.

— Тогда не буду настаивать.

Поставив пустую тарелку в раковину, я вернулся за стол и взял дневник за четвёртый класс с предвкушением.

Открыв его с самого начала, на первой же неделе, в мои глаза бросилась красная надпись, которую я почти торжественно прочитал:

— Бегал по коридорам! Ставил подножки! Толкал детей с криком: «Поберегись»! Родителей, прошу принять срочно меры! За лето совсем диким стал!

Катя то ли от моего тона, то ли от самой записи прыснула и залилась смехом, а мама же выглядела смущённой.

— А где отец? — это было странно. Не замечал, чтобы он был засоней.

— Его в ночную вызвали... То ли двигатель новый испытывают, то ли ещё что. Такое бывает.

— Что за идиотизм... А когда он будет?

— Не знаю. Он может и до вечера пробыть на работе...

— И часто такое?

— Нуууууу...

— В прошлом месяце папу раз двенадцать или около того задерживали.

Мне оставалось лишь глубоко вздохнуть. Когда отец вообще успевает отсыпаться?

Настроение в комнате сразу упало. Уже было не до смеха. По крайней мере мне.

Катька украдкой утащила одну из моих тетрадей, начав изучать содержимое.

Я же думал про то, как бы помочь отцу. Воспользоваться помощью Руслана? Нет. Он заломит явно неадекватное что-то. Девочки? Не думаю... Мы же только приехали сюда.

— Лёш, — вывела меня из задумчивости Катя, — а как вообще Снежана Степановна разбирала твой подчерк? Я вообще не могу понять что тут написано?

Взяв тетрадь у Кати, я попытался вчитаться в написанное, но:

— Мать моя женщина, кто это писал?

Я решил взять другую тетрадь, думая, что это как-то сгладит ситуацию, но мне было сложно даже название предмета сложно прочитать. Хотя по содержанию вроде как математика... И сразу же тройка.

Отложив тетрадь, я с улыбкой посмотрел на маму: «Учился хорошо, да?»

Но та лишь листала тетради со слабой улыбкой. Я решил её не трогать.

И вот вернулись девушки. Кира выглядела в принципе нормально, но всё равно опиралась на Веронику.

— Кира, вы как? — спросиа сестра.

— Удовлетворительно.

— Катя, ну сколько раз я тебя просила: не выкай, пожалуйста. Мы с Кирой не столько старые. Да и мы же семья, как никак. А что это вы читаете такое?

Посадив сестру, Вероника взяла мою тетрадь, а после открыв её нахмурила лоб и бросала взгляды то на меня, то на мои каракули.

— Лёш... Это... Это ужас, мягко выражаясь... Это точно ты писал, а не чью-то тетерадь стырил?

— Да вроде как я.

— Н-да... Не могу поверить.

Кира тоже решила присоединиться к изучению содержимого, но видимо даже она была в шоке, если судить по вскинутым бровям.

— Было хорошее решение учить тебя по ГОСТу писать. Это отвратительно.

— Может хватит уже поносить мой подчерк?

— Нечего тогда было просить меня доставать тетради, — парировала мама.

— Да кто же знал... Что будет НА СТОЛЬКО плохо?

Дальше мы пару часов точно обсуждали моё «образцовое» поведение, мама рассказывала даже некоторые истории, а к концу, мы даже смогли научиться читать мой подчерк.

Как раз к этому времени пршёл уставший отец. И судя по глазам он не просто устал, а прям конкретно заебался. Один палец даже был перемотан.

— Что случилось, бать?

— Да так... О станок порезался. Так фигня.

Это было единственное что он сказал, так как сразу ушёл в душ, а после и на боковую завалился.

И только я начал подбирать слова, чтобы обматерить батино начальство, позвонил телефон.

— Слушаю.

— Алексей, добрый день, — раздался весёлый голос Руслана, — сразу перейду к делу. Завтра в 6 утра за тобой и твоей семьёй подъедет машина. Ты, Кира и Вероника будете в Северограде в параде участвовать.

— В смысле?

— Не перебивай. Всё уже решено. Будете неделю отрабатывать вместе с другими военными. Твоей же семье предоставиться квартира в центре. Твоих родителей с работы отпросили, а учёба по всей стране на месяц останавливается. На этом всё. До связи.

Руслан бросил трубку, а я посмотел на свою семью.

— Ну вы слышали... Завтра столицу поедем покорять.

Родные не выглядели какими-то удивлёнными. Усталость и принятие. Ничего больше.

И мы понимали: война закончилась только на фронте. А здесь, дома, она никогда не закончится. Масштаб только меньше.

Но на секунду мне показалось, что всё. Неделька в столице и можно жить, пойти в школу и жить свою жизнь относительно нормально.

И впервые за неделю после приезда меня хватил приступ.