Свёрток лежал там, где Маттиас его оставил. Он вытащил тетради из-под корней, проверил ткань и убрал всё в сумку. Только после этого позволил себе сесть.
За деревьями ещё виднелась городская стена.
Герольд мог уже писать донесение. Мог ждать до утра. Мог вообще ничего не сообщить — Маттиас не знал, на что рассчитывал больше и на что имел право рассчитывать.
Записку он перечитал при последнем свете.
В Дорнбах он и так не собирался. Но и несколько дней сидеть без дела, надеясь, что мастер всё выяснит, не хотел. Даже если Герольд вернётся с ответами, глиняный диск в кармане от этого не станет надёжнее.
Маттиас знал место в западных лесах.
Лет восемь назад Серое Пламя охотилось там на стаю мертвецов. Жили в старой сторожке углежогов: две комнаты, каменная печь, погреб, ручей неподалёку. До ближайшего села несколько часов пешком. После охоты Маттиас туда не возвращался.
Герольд место помнил.
Если захочет найти сам — догадается. А если ограничится донесением, возможно, не станет перечислять каждую забытую стоянку за четырнадцать лет.
Возможно.
Маттиас сложил записку и поднялся. До ночлега у дороги ещё надо было дойти.
⁂
Утром он вернулся в город за припасами. Тетради оставил в том же тайнике.
Крупа, соль, сушёное мясо. Масло для лампы. Свечи и бумага. У гончара нашлись небольшие заготовки; Маттиас выбрал плоские, без трещин. Потом долго стоял у прилавка алхимика, прикидывая, сколько может потратить.
Раньше всё это выдавали под запись.
— Вы алхимик? — спросил продавец, заворачивая флакон спирта.
— Нет.
Тот подождал, затем положил рядом дешёвый состав для нанесения знаков.
Маттиас заплатил.
Когда вернулся за свёртком, сумка уже оттягивала плечо. Пришлось переложить флаконы, завернуть их в запасную рубаху. Он забрал тетради и пошёл на запад.
Последнюю часть пути узнал с трудом. Старая дорога заросла, поваленное дерево перекрыло спуск к ручью. Маттиас сперва вышел к воде, а уже оттуда нашёл сторожку.
Крыша просела. Одной ставни не было. Дверь разбухла и открылась только после удара плечом; над щеколдой кто-то вырезал непристойную картинку.
— Хоть кто-то за домом следил.
Внутри пахло сырой древесиной и мышами. Маттиас оставил сумку на пороге, проверил печь, заглянул в погреб. Стены стояли. В погребе было сухо.
Он нашёл место, где когда-то спал. Теперь там лежал кусок обвалившейся штукатурки.
На починку ушло два дня. Вместо ставни Маттиас приколотил доски, подлатал крышу тем, что нашёл в пристройке. Печь долго дымила. Первую ночь пришлось провести возле открытой двери, вторую — уже у огня.
Сторожка оказалась терпимым жильём. Только разговоров здесь не было. Ни за стеной, ни во дворе. Если Маттиас прекращал работать, оставались ручей и скрип деревьев.
Вечером он сжёг записку Герольда. Подождал, пока огонь съест последний сгиб.
Потом разложил тетради на столе.
⁂
Три диска лежали в ряд: один с его кровью, два ещё без окончательной метки. Маттиас тронул средний, перевернул.
В Дорнбахе он готовил знаки, садился за стол и сам начинал воздействие. Знал, когда ждать рывка. Держал под рукой Свет.
Если его ранят, такого удобства не будет.
Приманка должна быть готова заранее. Оставаться связанной с ним, когда он спит, теряет сознание, умирает. При этом не удерживать его сама.
Маттиас пододвинул к себе тетрадь Оскара. Личные вещи отвечали на метку лучше случайных. Ошейник пса сработал — один раз достаточно ясно, чтобы он продолжил. Но сколько требовалось времени? И что именно оставалось на вещи?
Он представил, как создаёт постоянную связь с собственной душой.
— Нет.
Убрал диск.
Через некоторое время снова посмотрел на него.
— Пока нет.
⁂
Кролика он купил на хуторе в нескольких часах пути. Молодой самец, живой, беспокойный. Хозяину сказал, что оставит на мясо, и взял вместе с клеткой. Тот добавил старый тонкий ремешок — связать дверцу, если разболтается крючок.
Маттиас нёс клетку, меняя руки. Кролик прижимался к дальнему углу и вздрагивал на каждой кочке.
В сторожке Маттиас поставил его подальше от печи. Налил воды, положил корм. Пока искал тряпку, кролик просунул нос между прутьями и начал грызть край стола.
— Это не твоё.
Кролик продолжил.
Маттиас отодвинул клетку.
Первые дни ничего полезного не дали. Кровь вызывала слишком резкий отклик; при попытке усилить его появлялось знакомое натяжение. Маттиас сразу стирал знак. Именно от такого удержания он пытался уйти.
Шерсть помогала мало. Новый кожаный ремешок почти не отвечал. Тот, который животное носило несколько дней, удавалось различить чуть лучше — но не каждый раз.
Маттиас ловил себя на том, что меняет положение вещи и повторяет проверку, пока не получает желаемое. После третьей такой попытки отложил мел. В журнале написал: «Если переставлять до удачи, можно доказать что угодно».
На следующий день начал заново.
Ждать оказалось труднее, чем рисовать. Он носил воду, рубил дрова, ходил за припасами, проверял силки. Кролик ел, спал и грыз всё, до чего мог дотянуться. Отметки в журнале прибавлялись медленно.
Через две недели разница между новым ремешком и ношеным стала заметнее. Маттиас вымыл оба, высушил. Разница не исчезла.
Это походило на то, о чём писал Оскар. Не новое открытие, а первый случай, когда Маттиас сумел повторить наблюдение достаточно ясно.
Он попробовал глиняный жетон. Каждый раз брал его, когда кормил кролика, касался гладким краем шерсти, затем клал рядом с клеткой. Другую заготовку оставлял на полке.
Через некоторое время первая начала отвечать чуть лучше.
Маттиас записал результат без объяснения. С объяснениями было хуже. Он знал старые правила: личную вещь берегут от чужой магии, через любимую игрушку проще добраться до умершего ребёнка, обручальное кольцо нельзя оставлять в доме, где завёлся дух. Знал, что делать с такими находками. Почему это работало, ему прежде не требовалось понимать.
Теперь приходилось пользоваться правилом с другой стороны.
Однажды в тетради попалось замечание про имя: оно усиливало различение, если человек принимал его как своё. Маттиас несколько дней называл кролика одним и тем же словом. Никакой разницы не заметил.
Зато тот научился поворачиваться на скрип мешка с кормом.
— Вот это ты понял.
Маттиас насыпал еды и впервые за утро улыбнулся.
⁂
На третьей неделе кролик перестал есть.
Сначала Маттиас решил, что испортился корм. Выбросил остатки, вымыл поилку, сменил подстилку. К вечеру стало хуже. Животное сидело сгорбившись, а утром лежало на боку.
Маттиас снял ремешок. Убрал жетоны, стёр знаки. Ничего не изменилось.
Он не знал, заболел кролик сам или он что-то сделал с ним. Никакого удержания сейчас не чувствовал. Этого было недостаточно, чтобы исключить собственную вину.
Ближе к ночи Маттиас поставил клетку рядом со стулом. Кролик тяжело дышал. Когда Маттиас поднёс воду, даже не повернул головы.
Теперь можно было проверить, что останется на вещах после смерти.
Мысль принесла облегчение — короткое, почти радостное. Маттиас успел потянуться к тетради и остановился.
Потом всё-таки открыл её.
Рядом с клеткой легли ношеный ремешок и жетон, которым он пользовался при кормлении. Знаков удержания Маттиас не рисовал. Сел и ждал.
Кролик умер перед рассветом.
Знакомое натяжение ослабевало. Маттиас различал его с трудом: усталость притупила ощущения, несколько раз он терял их совсем. Предметы отзывались слабо. Какое-то время ему казалось, что ремешок отзывается сильнее, но убедиться он не успел.
Потом связь возле тела исчезла.
Он проверил ещё раз, уже когда в щели между досками стало светло. Ничего похожего на удержанную душу. Только на жетоне — едва различимый остаточный отклик.
Маттиас отметил это в журнале. Начал писать, что предмет сохранил соответствие после ухода души, остановился и приписал: «Так я это различаю. Не знаю, верно ли».
Клетка оставалась открытой. Он потянулся закрыть дверцу, затем убрал руку.
В тот день Маттиас больше не работал. Вынес тело, вымыл клетку, поставил её в дальнюю комнату. Вечером по привычке прислушался, не кончилась ли вода в поилке.
В сторожке было тихо.
⁂
На стол он положил чистый диск.
Глина без крови и знаков. Ничем не отличалась от заготовки, которую можно было купить у любого гончара.
Маттиас несколько дней перечитывал записи, возвращался к неудачным попыткам. Не нашёл в них доказательства, что сумеет защитить себя. Не нашёл и причины считать, что всё увиденное было выдумкой.
В монастыре Илара тянули к камню. Там не требовалось тонко различать ощущения. Маттиас до сих пор помнил, как обжигал ладонь медальон.
Он взял диск.
— Иного пути я не вижу.
В комнате никто не возразил. Герольд, наверное, нашёл бы что сказать.
Маттиас носил заготовку с собой. Клал рядом во время еды, прижимал ею край листа, брал в руку перед выходом к ручью. Несколько раз в день произносил собственное имя.
— Маттиас Керн.
В первый раз оглянулся на дверь. Потом выругался: слушать было некому.
На обороте он выцарапал инициалы. Закончил вторую букву и замер.
«М. К.»
Такие же были под монастырской печатью.
Он долго рассматривал царапины. Эти сделал сам, только что. Другие появились там до его прихода. Два факта, между которыми он по-прежнему не умел провести честную связь.
Маттиас убрал диск в карман.
Дни продолжались. Припасов становилось меньше; пришлось снова идти в село. Возвращаясь с мешком крупы, он заметил, что ищет диск свободной рукой ещё до того, как добрался до леса.
Сначала это обрадовало. Вещь становилась привычной.
Через неделю начало раздражать.
Он мог уйти к ручью и на полдороге почувствовать, что что-то забыл. Проверял нож, кошелёк, возвращался мыслями к столу. Диск оставался там.
Однажды Маттиас намеренно не взял его на весь день. Носил дрова, чинил навес, готовил еду. Ни слабости, ни головокружения. Только мысль о глине под лампой возвращалась снова и снова.
Магия? Или он сам приучил себя думать о ней?
Маттиас записал оба объяснения. Усиливать знак пока не стал.
Раньше, когда он проверял соответствие, засохшая капля крови отзывалась отчётливее диска. Теперь разница уменьшилась. Маттиас пробовал в другой день, переставлял вещи, сравнивал с ножом. Нож тоже давал слабый отклик — обычная вещь, которой он пользовался давно.
Диск постепенно становился заметнее.
Оскар, возможно, сказал бы об этом точнее. Маттиас мог только снова начертить знак и посмотреть, повторится ли ощущение.
Слишком многое в работе держалось на его собственном «кажется».
⁂
Порез случился из-за усталости.
Маттиас разделывал пойманного зайца, неудачно повернул тушку, и нож соскользнул. Он зажал ладонь тряпкой и выругался. Рана была неглубокая, но кровь шла обильно.
В тот же миг отозвался диск на краю стола.
Или Маттиасу показалось, что отозвался.
Он посмотрел на глину. Ни трещины, ни движения. Край листа по-прежнему лежал под ней.
Маттиас перевязал руку. Подождал. Взял диск здоровой ладонью.
Ничего.
В журнале появилась ещё одна сомнительная запись. Маттиас не стал резать себя повторно. Ему хватало настоящих ран.
Но мысль уже не уходила. Он хотел, чтобы чужая сила принимала вещь за него. Если она действительно становилась похожа — где кончалась приманка и начинался ещё один якорь?
Кровавый диск из Дорнбаха всё ещё лежал отдельно. Маттиас достал его, сравнил с новым и убрал обратно. Смешивать две попытки он не собирался.
Почти месяц ушёл на чистую заготовку. Теперь требовалось решить, ради чего он всё это делал.
⁂
На столе лежали новый диск и дорожный амулет Света.
Маттиас заранее оставил в схеме место, которое можно было стереть одним движением. Проверил, что рукав не зацепит лампу. Отодвинул тетрадь подальше.
Слабую тягу он научился создавать над животными. Сейчас собирался направить поиск на собственное соответствие. Не на душу — во всяком случае, так он понимал то, что рисовал.
Уверенности от этой оговорки не прибавлялось.
Он сел. Послушал ручей за стеной.
Если сейчас что-нибудь пойдёт не так, позвать будет некого.
Маттиас положил левую руку рядом с амулетом, правой коснулся знака.
Сначала возникло только знакомое усилие, которым он питал схему. Затем появилось направление — к нему самому. Слабое, но от этого не менее неприятное. Маттиас перестал дышать и заставил себя сделать вдох.
Подвинул диск на приготовленное место.
Ощущение раздвоилось.
Не исчезло. Не ушло целиком в глину. Какое-то время Маттиас чувствовал оба направления и не понимал, различает ли их на самом деле или просто слишком хочет различить.
Он прибавил совсем немного.
Тяга снова пришлась на него. Под рёбрами сжалось; рука уже двинулась к разрыву в схеме.
И тогда натяжение сместилось.
В диск.
Маттиас застыл. На глине появилась тонкая трещина, протянулась от края к середине. Он услышал сухой щелчок.
Диск раскололся.
Маттиас стёр приготовленную линию. Слишком резко: смахнул одну половинку на пол. Лампа качнулась, но устояла.
Тишина.
Он сидел, прижав ладонь к амулету. Прислушивался к себе. Дышал. Вспоминал собственное имя, дорогу к сторожке, разговор с Герольдом.
Всё помнил.
— Маттиас Керн, — произнёс он.
Голос звучал обычно.
Он поднял обломок с пола. Тот был тёплым. Или нагрелся от пальцев — теперь уже не проверить.
Остаточный отклик едва различался. Вещь, которую он месяц учился не забывать, снова стала почти обычной глиной.
Маттиас сел и впервые за всё утро позволил себе выдохнуть до конца.
Получилось.
Не так чисто, как он хотел. Но слабое воздействие ушло с него на диск, а после разрушения прекратилось. Ничего похожего на удержание он сейчас не чувствовал.
Он записал это, пока помнил. Потом перечитал.
Глина треснула от его собственной жалкой тяги.
Под монастырём сила была другой. Она могла сразу отличить его от подделки. Могла разбить приманку и успеть схватить следом то, что осталось без защиты.
Маттиас положил обе половинки рядом с журналом.
— Мало.
Он всё ещё радовался. Именно поэтому слово пришлось произнести вслух.