Он не планировал подниматься так далеко.
Но приёмник молчал уже вторую неделю, и что-то внутри требовало действия. Никита решил попробовать ещё раз — на этот раз с высокого здания. Где-нибудь этажей на двадцать, не меньше. Ромов говорил, что на высоте сигнал может проходить лучше, если он вообще есть. И Никита пошёл.
Выбрал высотку в районе «Невского» — ту самую, мимо которой они шли с Ромовым в прошлый раз. Огромная, серая, с выбитыми окнами и чёрными подпалинами на стенах. Когда-то здесь был бизнес-центр. Теперь — могильник.
Поднялся через подвал. Лестница была завалена обломками, пришлось карабкаться по торчащей арматуре. Противогаз запотел, дыхание стало тяжёлым. Фильтр был старый, ещё от Ромова, и Никита знал — его хватит минут на тридцать, не больше.
Он лез вверх. Десятый этаж. Пятнадцатый. Двадцатый.
На двадцать втором он нашел открытую площадку — бывший балкон, с которого открывался вид на мёртвый город. Ветер здесь был сильный, рвал одежду, бросал в лицо колючую пыль. Но небо было ближе. И радиоволны, если они были, — тоже.
Никита достал антенну, приладил к ржавому поручню. Включил приёмник. Шипение. Треск.
— Давай, — прошептал он. — Давай же.
И вдруг — голос.
Слабый, далёкий, пробивающийся сквозь помехи. Человеческий. Никита замер.
— …второй день… если кто-то слышит… квадрат сорок семь… есть выжившие… повто…
— Я здесь! — крикнул Никита в микрофон, забыв, что это приёмник, а не рация. — Я здесь! Ответьте!
Голос пропал. Только шипение. Никита крутил ручку, шарил по частотам, но ничего не находил. А потом услышал другое.
Скрежет. Не из приёмника. Сзади.
Он обернулся. Из провала в стене, там, где когда-то были двери лифта, выползала тварь. Огромная — метра три в длину, — покрытая костяными наростами, с шестью лапами и длинным хвостом, усеянным шипами. Пасть — широкая, с двойным рядом зубов.
Никита никогда не видел таких. Ромов называл их «гребнями». Говорил — редкие, но если встретил, лучше бежать.
Бежать было некуда. Сзади — обрыв в двадцать два этажа. Спереди — тварь.
Никита выхватил автомат и открыл огонь.
Пули ушли в костяные наросты — без толку. Только крошка брызнула. Тварь взревела, дёрнулась и рванулась к нему. Никита отскочил, но хвост достал его — удар сбил с ног, швырнул в стену. Автомат вылетел из рук. В глазах потемнело. Он попытался встать — не получилось. Что-то хрустнуло в боку. Ребро. Или два.
Тварь приближалась. Медленно. Она знала, что жертва не уйдёт.
Никита потянулся за пистолетом. Рука не слушалась. Пальцы скользили по кобуре, не могли расстегнуть застёжку. Тварь открыла пасть. Он видел её зубы — близко, очень близко. И подумал: «Вот и всё. Вот так».
А потом прогрохотал выстрел.
Не его. Сзади. Тварь дёрнулась, взвыла, развернулась. Ещё выстрел. Ещё. Тяжёлые пули рвали костяные наросты, входили в плоть. Тварь забилась в конвульсиях и рухнула на пол.
Никита попытался поднять голову. Над ним стоял человек.
Невысокий, коренастый, в старом брезентовом плаще и противогазе. В руках — помповое ружьё. На поясе — подсумки, ножи, какие-то мешочки. За спиной — огромный рюкзак, набитый до отказа.
Человек опустил ружьё, подошёл к Никите. Снял противогаз. Лицо — круглое, с маленькими глазками и редкой щетиной. Лет пятьдесят. Выражение лица — недовольное, как у человека, которого оторвали от важного дела.
— Живой? — спросил он без всякого сочувствия.
— Живой, — прохрипел Никита.
— Это плохо.
— Что?
— Плохо, говорю. Мёртвого я бы просто обобрал и пошёл дальше. А с живым возни много.
Он присел на корточки, осмотрел Никиту. Пощупал бок. Никита застонал.
— Рёбра сломаны. Нога вывихнута. Плюс обезвоживание и лёгкая контузия. — Он хмыкнул. — Повезло тебе, что я мимо шёл. Хотя мне-то какое дело?
— Спасибо, — выдавил Никита.
— «Спасибо» на хлеб не намажешь, — отрезал человек. — Я тебя спас. Ты мне должен. Спасение стоит дорого. Очень дорого.
— У меня есть патроны. В убежище. Я заплачу.
— Патроны? — Человек прищурился. — Сколько?
— Двадцать. Может, больше.
— Двадцать патронов за спасение? — Он фыркнул. — Это несерьёзно. Я, можно сказать, жизнью рисковал. Гребень — тварь опасная. Могла и меня сожрать. А ты предлагаешь двадцать патронов?
— У меня больше нет.
— Врёшь. Все говорят, что у них больше нет, а потом выясняется — есть. Ладно. Разберёмся. Помогу тебе спуститься. Доведём до твоего убежища. Там и посчитаем.
Он поднял Никиту — грубо, без церемоний. Никита вскрикнул от боли.
— Терпи, — сказал человек. — Боль — это признак жизни. Мёртвые не чувствуют.
— Как тебя зовут? — спросил Никита, когда они начали спускаться.
— Жудень. Можно просто Жудень. Я сталкер. Хожу, собираю, меняю. Всё, что вижу, — моё. Всё, что не моё, — станет моим, если плохо лежит. Таков закон.
— А людей ты всегда спасаешь?
— Только если это выгодно. — Жудень хмыкнул. — Ты мне выгоден. У тебя есть патроны. И убежище. И, наверное, ещё что-то полезное. Я это проверю. А если окажется, что ты меня обманул... — Он не договорил, но Никита понял.
---
До убежища добирались долго. Никита еле шёл, опираясь на плечо Жуденя. Нога распухла, бок горел огнём. Но он терпел. Жудень ему не сочувствовал, но и не бросал. Тащил, как мешок с грузом, и ворчал:
— И зачем я только наверх полез? Сидел бы внизу, было бы спокойнее. Нет, понесла меня нелёгкая за каким-то барахлом. Барахло не нашёл, зато нашёл тебя. Тебя бы лучше не находить. Ты тяжёлый. И ноешь.
— Я не ною.
— Ноешь. Все ноют. Просто кто-то вслух, кто-то про себя. Ты — про себя. Но я слышу.
Никита невольно усмехнулся. Несмотря на боль, на страх, на всё, что случилось, этот жадный, ворчливый сталкер вызывал у него странное чувство. Не симпатию. Скорее — уважение. Он был честен в своей жадности. Не притворялся добрым. Не обещал помощи из милосердия. Просто считал выгоду.
Когда они добрались до убежища, Жудень осмотрелся. Оценил матрас, полку, приёмник. Присвистнул.
— Неплохо устроился. Уютненько. И приёмник есть. Слушаешь эфир?
— Слушаю.
— И что слышно?
— Ничего. Только помехи.
— Потому что слушать надо не на поверхности, а в глубине. — Жудень постучал пальцем по лбу. — Самые важные сигналы идут не по воздуху. Они идут по туннелям. От человека к человеку. Но для этого надо быть не одиночкой. А ты одиночка. Как и я.
Он полез в рюкзак, достал бинты и какую-то мазь.
— Давай сюда рёбра. Перетяну. И ногу вправлю. Будет больно. Но бесплатно. Это входит в стоимость спасения.
— А что не входит?
— Всё остальное. Еда — отдельно. Вода — отдельно. Крыша над головой — отдельно. Но поскольку крыша твоя — платить не придётся. Я здесь переночую, а утром пойду дальше.
Никита поморщился, когда Жудень перетягивал ему рёбра. Но терпел. А когда всё закончилось, спросил:
— Ты всегда такой?
— Какой?
— Жадный.
Жудень хмыкнул.
— Я не жадный. Я практичный. Жадный — это когда у тебя есть всё, но ты не делишься. А у меня ничего нет. Кроме того, что я сам нашёл. И если я это отдам просто так, я сдохну. Так что выбирай: или я жадный, или я мёртвый. Что предпочитаешь?
Никита промолчал.
— Вот и я о том же. — Жудень закутался в плащ и лёг в углу. — Спокойной ночи, парень. Утром посчитаем, сколько ты мне должен. И не вздумай сбежать. С такой ногой далеко не уйдёшь.
Никита закрыл глаза. Бок болел, нога ныла, но он был жив. И это было главное.