До «Нарвской» добрались быстро. Станция была пуста. Ромов сбросил рюкзак и сел у стены.
— Здесь передохнём. До «Зари» час ходу. Лучше подойти свежими. Сафронов не любит, когда к нему приползают на карачках.
Никита сел рядом. Достал остатки тушёнки.
— Ромов. Почему ты не идёшь со мной?
Ромов перестал жевать. Долго молчал. Потом усмехнулся — но не весело, а как-то криво.
— Мы с Сафроновым знакомы. Давно. Ещё до всего этого, — он обвёл рукой туннель, — вместе служили. В одной части. Он тогда капитаном был, я — старшим лейтенантом. Ходили в разведку, делили паёк, друг друга из переделок вытаскивали. А потом пути разошлись. Не потому что поссорились. Просто... по-разному смотрели на вещи. Он считал, что главное — порядок. Дисциплина. Что без этого всё рухнет. А я считал — главное люди. Что если человека загнать в рамки, он сломается. Мы спорили. Часто. Иногда до хрипоты. Но никогда не враждовали. Просто не сошлись во взглядах.
Он закурил самокрутку.
— Когда он создал «Зарю», я пришёл к нему. Думал — вместе будем. Но он уже тогда был полковником, а я — сталкером-одиночкой. Он предложил мне остаться. Сказал: «Ромов, ты толковый, но дисциплину не любишь. А у меня тут армия, а не партизанский отряд. Или служи по уставу, или не служи вообще». Я выбрал второе. И ушёл. Без скандала. Без обиды. Просто ушёл. Он меня понял. Он всегда понимал. Поэтому я его уважаю. И он меня, наверное, тоже. Но вместе нам не быть. Слишком разные.
— А сейчас? Ты не хочешь попробовать ещё раз?
— Нет. — Ромов покачал головой. — Сафронов — правильный мужик. Жёсткий, но справедливый. Он своих не бросает. Никогда не бросал. Даже меня, хотя я ему никто. Когда я уходил, он дал мне патронов, еды и сказал: «Если прижмёт — возвращайся. Я не прогоню». Но я не вернулся. Из гордости. А теперь уже поздно. Да и не хочу я жить по уставу. Не моё это.
Он затушил самокрутку.
— Но тебе, ходок, это не грозит. Ты молодой. Ты дисциплину знаешь — дядя Лёша тебя выучил. Ты Сафронову подойдёшь. Он таких любит. Молодых, крепких, которые умеют слушать и делать. Так что не дрейфь. Примет он тебя. А я своё отходил.
— Может, всё-таки зайдёшь? Передашь привет?
— Не сейчас. — Ромов встал и закинул рюкзак на плечо. — Может, когда-нибудь. Когда старый полковник на пенсию выйдет. Тогда и поговорим. А пока — у меня свои дела, у него свои. Пошли. Провожу до входа.
---
До «Зари» шли молча.
Туннель был чистым, ухоженным. Воздух суше, чем везде. Пахло соляркой и оружейным маслом. У баррикады их остановили двое бойцов.
— Стоять. Кто такие?
— Путники. Он с «Техноложки». Я провожаю.
Боец оглядел Никиту.
— Командиру доложим. Ждите.
Вернулся он с Михалычем — коренастым, усатым, в потрёпанной шинели.
— С «Техноложки»? Командир ваш — Лёша?
— Мёртв, — ответил Никита. — Станция уничтожена. Я единственный выживший.
Михалыч помолчал.
— Соболезную. Оружие сдашь на КПП. Вещи проверят. Потом — к командиру.
Никита повернулся к Ромову.
— Ну вот, ходок. Дальше я не иду.
— Спасибо тебе. За всё.
— Не за что. — Ромов протянул руку. Никита пожал её. — Береги себя. Не лезь на рожон. Если что — спрашивай Ромова. Меня тут каждая крыса знает.
— Ты вернёшься?
— Когда-нибудь. — Он усмехнулся. — Живи, ходок. Это единственное, что имеет смысл.
И ушёл в темноту.
---
Никита сдал оружие. Автомат дяди Лёши, ПМ, заточку. Всё забрали, выдали бирку. Обыскали вещмешок. Карту вернули, блокнот вернули. Фотографию он спрятал за пазухой.
Его провели через станцию. Лампы на потолке, койки вдоль стен, генератор гудит. Люди смотрят на него — кто с любопытством, кто с подозрением.
У штаба Михалыч отдёрнул полог.
— Командир. Тут к тебе. С «Техноложки».
Никита шагнул внутрь.
Сафронов сидел за столом. Высокий, сухой, с седой бородой и шрамом над левой бровью. Китель без знаков отличия, но выправка — сразу видно: военный. Настоящий, старой закалки. Взгляд тяжёлый, цепкий. На столе — карта метро, пистолет в кобуре, кружка с водой.
Он не поздоровался. Просто посмотрел на Никиту и сказал:
— Имя.
— Никита Гродский. С «Технологического института».
— Лёша, — сказал Сафронов. Не спросил — вспомнил. — Командовал у вас. Хороший был командир. Не болтал лишнего. Делал дело. Жаль, что погиб. Нам такие люди нужны.
— Он был хорошим человеком, — сказал Никита.
Сафронов кивнул.
— Это одно и то же. Хороший командир — всегда хороший человек. А хороший человек — не всегда хороший командир. Лёша был и тем, и другим. Это редкость.
Он помолчал. Потом поднялся, обошёл стол и встал напротив Никиты.
— Как ты выжил?
— Был в разведке. Когда вернулся — станция горела. Все погибли.
Сафронов смотрел на него долго. Потом сказал:
— Верю. Не потому что ты убедительный. Потому что Лёша не стал бы воспитывать лжеца. Он чуял ложь за версту. Я тоже. Так что если ты что-то скрываешь — лучше скажи сейчас. Потом будет поздно.
— Я ничего не скрываю.
— Хорошо. — Сафронов вернулся к столу. — У нас тут порядок. Дисциплина армейская. Приказы не обсуждаются. За нарушение — трибунал. За предательство — расстрел. Но есть и другое: мы своих не бросаем. Если ты с нами — ты под защитой. Если против нас — враг. Третьего не дано. Понял?
— Понял.
— Тогда завтра пойдёшь в разведку с моей дочерью. Яной. Она посмотрит, чего ты стоишь. Если скажет «годен» — останешься. Если «не годен» — уйдёшь. Свободен.
Никита повернулся к выходу, но остановился.
— Товарищ полковник. Там, у входа... со мной был человек. Ромов.
Сафронов поднял голову. В его глазах что-то мелькнуло — не злость, не радость. Скорее — память.
— Ромов, — повторил он. — Живой, значит. Всё ещё ходит?
— Ходит. Просил передать привет.
Сафронов помолчал. Потом уголок его рта дрогнул — не улыбка, так, тень.
— Упрямый чёрт. Я ему говорил: оставайся. Дисциплина — не кандалы, а опора. Не послушал. Ушёл. Но я на него зла не держу. Он хороший разведчик. Лучший из тех, кого я знал. Если бы не его упрямство — цены бы ему не было. А так... сталкер. Ну, каждому своё.
Он посмотрел на Никиту.
— Если увидишь его ещё — передай: я его помню. И если надумает вернуться — пусть приходит. Не прогоню.
— Передам.
— Свободен.
Никита вышел. В коридоре его ждал Михалыч.
— Ну как?
— Нормально. Разговаривали.
— Это хорошо. Сафронов не со всеми разговаривает. Со многими просто молчит. А если говорит — значит, увидел в тебе что-то. Береги это.
— А Ромова он правда помнит?
— Ромова? — Михалыч хмыкнул. — Конечно, помнит. Они с Сафроновым лет десять назад столько дел наворотили — вся «Заря» помнит. Ромов ему как брат был. Не по крови — по службе. Но характер у обоих — кремень. Один гнёт свою линию, второй — свою. Так и разошлись. Но Сафронов о нём до сих пор иногда вспоминает. Говорит: «Эх, Ромова бы сюда. С ним бы мы горы свернули». Но Ромов не идёт. Гордый.
— Он сказал — может, когда-нибудь.
— Когда-нибудь, — повторил Михалыч. — Когда-нибудь — это хорошее слово. Оно значит, что надежда есть.
Никита лёг на койку. Закрыл глаза.
Перед ним стояли лица. Дядя Лёша. Ромов, исчезающий в темноте. Сафронов с его холодным, но справедливым взглядом. Яна, которую он ещё не знал, но которая завтра будет его проверять.
Завтра будет трудный день.
Но это завтра. А сегодня он просто закрыл глаза и уснул.