Они пришли ночью.
Никита проснулся от крика. Не от обычного — от того, от которого кровь стынет. Так кричат люди, когда понимают, что это конец. Он скатился с койки, схватил пистолет, даже не успев натянуть сапоги. Босиком, в одной рубахе, бросился в жилую часть.
Станция горела.
Костры, которые всегда горели ровно и спокойно, теперь пылали в полную силу. Огонь перекинулся на палатки, на брезент, на деревянные ящики. Люди метались в дыму — кто-то с оружием, кто-то с детьми на руках. Крики, выстрелы, топот ног.
Никита увидел Серёгу. Тот стоял у баррикады с ружьём в руках и стрелял в темноту. Лицо было белое, перекошенное.
— Сколько их?! — крикнул Никита.
— Много! Прорвали баррикаду!
— Где дядя Лёша?!
— Там! — Серёга мотнул головой в сторону дальнего перехода.
Никита побежал. Мимо палаток, мимо упавшей женщины, мимо Кости — тот лежал у стены с открытыми пустыми глазами. Никита не остановился.
Дядю Лёшу он нашёл у дальнего перехода. Тот стоял, привалившись к стене, и держался за бок. Между пальцами текла кровь — чёрная в свете пожара.
— Дядь Лёш!
— Живой, — выдохнул тот. Голос был хриплый, но твёрдый. — Слушай внимательно. Это не бандиты. Это каратели. Они не грабят — они режут. Всех.
— Уходим вместе!
— Нет. — Дядя Лёша посмотрел на него, и Никита увидел в его глазах то, чего никогда не видел раньше. Не страх. Не боль. Прощание. — Я прикрою. А ты уводи людей. Кого сможешь — в восточный коллектор. Это приказ. Последний приказ.
— Я без тебя не уйду!
— Уйдёшь. — Дядя Лёша схватил его за плечо — крепко, до боли. — Ты моя смена. Я тебя пятнадцать лет учил не для того, чтобы ты тут со мной сдох. Уводи. Быстро.
Он оттолкнул Никиту и пошёл в сторону баррикады. Уходил, прихрамывая, с автоматом в одной руке и пистолетом в другой. Никита смотрел ему вслед, не в силах пошевелиться. А потом заставил себя развернуться и побежать.
---
Он бежал через станцию, крича: «В восточный коллектор! Все в коллектор!»
Но было поздно.
Чужаки были повсюду. Они выныривали из темноты, рубили, стреляли, добивали раненых. Никита видел, как упала Надежда — та самая, у которой Гришка украл паёк. Видел, как старый Ефимыч, сапожник, закрыл собой чью-то дочь и оба упали под автоматной очередью. Видел, как Маша, девочка со «Сенной», бежала к нему, а потом её не стало — просто взрыв, вспышка, и нет ребёнка.
Он бежал и кричал. Стрелял в тени. Попадал или нет — не знал. Просто стрелял, пока были патроны.
У восточного коллектора он обернулся.
Никого.
Ни Серёги. Ни Кости. Ни Аркадия Петровича. Ни женщин. Ни детей. Только тела. Тела, тела, тела — везде, куда доставал взгляд. И огонь, который пожирал остатки палаток, брезента, дерева.
И тишина.
Он стоял один. Босиком, в прожжённой рубахе, с пустым пистолетом в руке. Вокруг умирала его станция. Его дом. Его семья.
— Дядя Лёша... — прошептал он.
И бросился обратно.
---
Дядю Лёшу он нашёл там же, у баррикады. Тот сидел, привалившись спиной к бетонному блоку. Автомат лежал на коленях. Вокруг — тела чужаков. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Он дорого продал свою жизнь.
Никита упал на колени рядом.
— Дядь Лёш...
Тот открыл глаза. Медленно. С трудом. Кровь текла из раны в боку, из раны на плече, из пореза на лбу. Дышал он тяжело, с хрипом.
— Увёл? — прошептал он.
Никита не ответил. Он не мог. Он просто смотрел на него, и в горле стоял комок.
Дядя Лёша всё понял. Он закрыл глаза. Потом снова открыл.
— Значит, не судьба. — Голос был тихий, едва слышный. — Не кори себя. Ты сделал что мог. Я сделал что мог. Иногда этого мало. Так бывает.
— Я должен был... — голос Никиты сорвался. — Я должен был их спасти.
— Ты не Бог. Ты человек. А человек не всё может. — Дядя Лёша нашёл его руку и сжал — слабо, но всё ещё твёрдо. — Слушай меня. Сейчас. Пока я ещё здесь. Ты жив. Ты один, но ты жив. Это главное. Не сдавайся. Не ложись тут со мной. Уходи. Иди на север. К «Заре». К Сафронову. Или куда угодно. Но иди. Живи.
— Я не хочу без тебя. Без них.
— Придётся. — Он улыбнулся — едва заметно, уголком рта. — Жизнь вообще не спрашивает, чего мы хотим. Она просто ставит перед фактом. А ты встаёшь и идёшь. Потому что ты мой сын. Я тебя выбрал. Тогда, в вагоне. Помнишь?
— Помню.
— И сейчас выбираю. Ты — лучшее, что я сделал в этой жизни. Ты — моя гордость. Живи. Слышишь? Живи.
Он закрыл глаза. Дыхание стало редким, хриплым. А потом остановилось.
Никита держал его руку и не мог отпустить. Он сидел так долго — час, может, два. Огонь догорал, и станция погружалась во тьму. Он не плакал. Слёз не было. Была только пустота. Огромная, чёрная, как туннель без фонаря. Он был один. Совершенно один. Все, кого он знал, все, кого он любил, все, с кем прожил пятнадцать лет, — все остались здесь. В пепле.
---
Когда огонь погас окончательно, Никита встал.
Он снял с плеча дяди Лёши кобуру с запасным магазином. Забрал карту метро — ту самую, затёртую до дыр. Взял блокнот, в который дядя Лёша записывал свои заметки. И автомат. И пистолет — свой ПМ, опустевший, но ещё тёплый.
Потом пошёл к штабу. Там всё было перевёрнуто, разграблено. Но в ящике стола, под грудой мусора, уцелел старый вещмешок. Он сложил в него всё, что взял у дяди Лёши. Добавил патроны — немного, горсть, те, что нашёл под обломками. Сухой паёк. Флягу с водой. Свою заточку.
И фотографию. Ту самую, с женой и дочерью, которую дядя Лёша показывал ему той ночью. Она лежала в ящике, аккуратно завёрнутая в чистую тряпицу. Никита спрятал её в нагрудный карман.
Он обошёл станцию в последний раз. Прошёл мимо палаток, мимо пепелищ, мимо тел. У дальней стены нашёл детский башмачок — точь-в-точь как на «Сенной». Поднял его. Повертел в руках. Положил обратно.
У баррикады остановился. Дядя Лёша сидел, привалившись к бетону, и казалось, что он просто уснул. Никита постоял над ним. Хотел что-то сказать. Но слов не было. Просто кивнул — как равному. Как командиру. Как отцу.
И ушёл.
---
Туннель встретил его темнотой и холодом.
Он шёл один. Фонарь не включал — не хотел, чтобы его видели. Сапоги он нашёл чьи-то — не свои, но подошли. Шагал медленно, не оглядываясь. За спиной оставалась «Техноложка» — его дом пятнадцать лет. Теперь — братская могила.
В голове было пусто. Ни мыслей, ни планов, ни надежд. Только слова дяди Лёши: «Живи. Слышишь? Живи». Он повторял их про себя, как молитву. Не потому что верил. А потому что это было последнее, что у него осталось.
Он не знал, куда идёт. Не знал, зачем. Просто шёл. Потому что дядя Лёша велел.