Они не планировали подниматься.
После «Балтийской» Никита думал, что расстанется с Ромовым, но сталкер вдруг передумал.
— Знаешь что, ходок, — сказал он, когда они отошли от баррикады. — Я тут прикинул. До «Зари» тебе ещё часов восемь топать через старый перегон, мимо «Нарвской». Но там сейчас — я тебе точно говорю — черви. Много. Они там гнездо устроили, я неделю назад еле ноги унёс. Соваться туда — самоубийство.
— Обход? — спросил Никита.
— Обход есть. — Ромов замялся, что было на него непохоже. — Только он... наверху.
Никита остановился.
— На поверхности?
— Ага. Там радиация и воздух заражённый. Фильтры нужны. Но есть коридор — дворами, через старые дома. Я ходил там пару раз. Если быстро пройти — можно проскочить. А в туннелях сейчас верная смерть. Выбирай.
Никита молчал. Поверхность. Он не был там пятнадцать лет — с того самого дня, когда дядя Лёша утащил его в метро. Он помнил только вспышку, грохот и серый пепел, который падал с неба, как снег.
— У меня нет противогаза, — сказал он.
— Это проблема, — согласился Ромов. — Но решаемая.
Он снял рюкзак, порылся в нём и вытащил старый, потрёпанный противогаз. Потом, с деланным удивлением, — ещё один.
— Ну вот, — сказал он с усмешкой, протягивая второй противогаз Никите. — А я всё думал: зачем я таскаю с собой две штуки? Тяжело, места занимает, продать некому. А теперь вижу — пригодился. Двадцать лет таскал. Двадцать лет! И вот он, звёздный час.
Никита взял противогаз. Старый, советский, с круглыми стёклами и длинным гофрированным шлангом. Резина потрескалась, но была целой. Фильтр — новый, запечатанный в заводскую упаковку.
— А фильтр откуда?
— Места знать надо, — подмигнул Ромов. — На складе одном нашёл, ещё в девяностые. Военные, видать, готовились. Да не успели. А я успел.
— Ты его двадцать лет хранил?
— Я много чего храню. Я запасливый. — Ромов уже натягивал свой противогаз. — Давай, ходок, примеряй. Только не порви. И не дыши лишнего — фильтра хватит минут на сорок, не больше. Потом менять надо. А запасного у меня нет. Так что шевелись.
Никита натянул противогаз. Резина пахла тальком и временем. Стёкла слегка запотели. Дышать было тяжело — воздух шёл с сопротивлением, каждый вдох давался с усилием. Но это было лучше, чем глотать радиоактивную пыль.
— Готов?
— Готов.
— Тогда вперёд. И помни: наверху не задерживаемся. Увидел что-то — не останавливайся. Услышал что-то — не оборачивайся. Там нечего разглядывать. Там только смерть.
---
Они поднялись через старую вентиляционную шахту на «Балтийской».
Ромов знал путь. Шахта была узкой, ржавая лестница скрипела под ногами. Никита лез первым, Ромов страховал снизу. Воздух становился холоднее, а потом в лицо ударил ветер. Даже через фильтр чувствовался его запах — горький, химический, с примесью пыли.
Никита выбрался наружу и замер.
Москва. Мёртвая Москва. Он не узнал её и одновременно узнал. Дома стояли — серые, слепые, с выбитыми окнами. Небо было низкое, затянутое тучами, и сквозь них пробивался тусклый, желтоватый свет. Солнце — но какое-то больное, умирающее. В воздухе висела взвесь — не то пыль, не то пепел. Видимость была метров пятьдесят, не больше. Всё дальше тонуло в мутной, желтоватой дымке.
Земля под ногами была покрыта коркой — серой, потрескавшейся, как шкура мёртвого животного. Кое-где из-под неё торчали остовы машин — ржавые, обгоревшие. Кости. Людские и не только. Деревья стояли чёрными скелетами, протягивая к небу голые ветки. И тишина. Глубокая, давящая, неестественная.
— Не засматривайся, — голос Ромова в противогазе звучал глухо, как из бочки. — Тут не экскурсия.
Он достал дозиметр. Стрелка дёрнулась и ушла в красную зону.
— Фон высокий. Полчаса, не больше. Потом фильтры кончатся, и мы тут останемся навсегда. Пошли.
Они двинулись через руины.
Никита крутил головой. Мёртвый город жил своей, чужой жизнью. В развалинах что-то шуршало, попискивало. В воздухе висел запах — не просто пыли, а гнили, смешанной с химией. Противогаз фильтровал его, но не до конца. Где-то вдалеке, в дымке, виднелись очертания высоток — обгоревших, с выбитыми этажами. Они стояли, как надгробные плиты.
Ромов шёл быстро, перепрыгивая через обломки.
— Смотри под ноги. Тут ямы. И кости. Не споткнись.
— Ты часто здесь ходишь?
— Когда надо. В туннелях безопаснее, но иногда поверхность — единственный путь. Псы сюда не суются — радиации боятся. А черви вообще не вылезают — им бетон нужен. Зато здесь другие твари.
— Какие?
— Увидишь.
Они прошли мимо разрушенного киоска. Вывеска «Союзпечать» болталась на одной петле. Рядом лежал скелет — человеческий, скрюченный, в истлевшей одежде. Никита отвёл взгляд.
Впереди, за грудой обломков, что-то шевелилось. Медленно, тяжело, с влажным чавкающим звуком.
— Тихо, — Ромов поднял руку. — Не двигайся.
Существо вылезло из-за руин. Огромное — метра два в холке, — покрытое серой, бугристой кожей, местами облезшей до кости. Шесть лап — толстых, коротких, заканчивающихся тупыми когтями. Голова маленькая, приплюснутая, с двумя парами глаз — одни большие, выпученные, другие маленькие, глубоко посаженные. Пасть широкая, с мелкими зубами. Тварь двигалась медленно, переваливаясь с боку на бок, и издавала низкий, утробный звук.
— «Броненосец», — прошептал Ромов. — Мутация. Раньше, наверное, были собаками. Теперь — вот это. Опасны, но медленные. Если не шуметь — пройдёт мимо.
Они замерли. Тварь остановилась, повела головой, принюхиваясь. Потом издала низкий, вибрирующий звук и двинулась дальше. Скрылась за углом.
— Ушла. Повезло. Обычно они стаями охотятся.
— Стаями?!
— Тихо. Пошли. Нам ещё полкилометра.
Они двинулись дальше. Никита дышал тяжело — фильтр забивался, воздух шёл всё хуже. В висках стучало. Ромов оглянулся на него.
— Терпи, ходок. Осталось немного.
Дозиметр запищал громче.
— Чёрт. Фон растёт. Ускоряемся.
Они побежали. Никита хромал, нога болела, но он не отставал. Позади что-то зашуршало — громче, ближе. Он обернулся.
Из-за угла выходили они. Три. Четыре. Пять. «Броненосцы». Двигались медленно, но уверенно. Маленькие глазки устремлены прямо на беглецов.
— Ромов!
— Вижу! Не стреляй — разозлишь!
Они добежали до дома. Ромов рванул дверь подвала — ржавую, скрипучую. Никита нырнул первым. Ромов — за ним. Захлопнул дверь, прижал спиной.
Снаружи — глухой удар. Ещё один. Скрежет когтей по металлу. И тишина.
— Не пролезут, — выдохнул Ромов. — Слишком большие. Но ждать будут долго.
— Куда теперь?
— Вниз. Здесь лестница в коллектор. А коллектор — к «Нарвской». Пошли.
Они спустились в темноту. Дозиметр замолчал. Никита стянул противогаз и вдохнул спёртый, влажный воздух Подземелья. Никогда ещё он не был таким вкусным.
— Ну что, ходок? — Ромов тоже снял противогаз и ухмылялся. — Как тебе прогулка?
— Чуть не сдохли.
— Это норма. Зато теперь ты видел небо. Настоящее. Не то что в туннелях.
Никита помолчал.
— Оно было... жёлтое. Как больное.
— Оно и есть больное. Как и всё вокруг. — Ромов убрал противогазы в рюкзак. — Но это наш мир, ходок. Другого нет. Так что привыкай.
Они двинулись по коллектору. Впереди была «Нарвская», а за ней — «Военная Заря». И новая жизнь, о которой Никита пока ничего не знал.