Он шёл всю ночь.
Не потому что торопился — просто не мог остановиться. После «Зари» внутри что-то горело. Не злость. Не обида. Скорее — упрямство. То самое, которое дядя Лёша называл «характером», а Яна — «легкомыслием». Может, они оба были правы. Но сейчас это не имело значения. Сейчас имело значение только одно: он больше не будет никого просить. Никому не будет доказывать. Он будет сам по себе. Как Ромов. Как сталкер.
К утру он вышел к «Обводному каналу».
Станция была та же — затопленная, грязная, пропахшая гнилью. Но на этот раз Никита не прошёл мимо. Он обошёл её, свернул в боковой туннель, потом — в старый дренажный коллектор. Ромов как-то говорил ему: «Если хочешь спрятаться — ищи места, куда люди не суются. Люди боятся червей, боятся псов, боятся радиации. А ты не бойся. Страх — это твой союзник. Он держит чужих подальше от твоего дома».
Никита искал три дня.
Первый день — просто бродил, запоминал повороты, метил стены мелом. На второй — нашёл старую вентиляционную камеру. Маленькую, метра три на четыре, с ржавым вентилятором под потолком. Вентилятор не работал, но сама камера была сухой и целой. Вход — узкий лаз, который легко перекрыть. Рядом — колодец с относительно чистой водой. До ближайшей жилой станции — час ходу, но туннель заброшенный, никто сюда не совался.
— То, что надо, — сказал он себе.
На третий день он начал обустраиваться.
Работа заняла неделю. Он нашёл старый матрас в брошенной подсобке «Обводного» — приволок, высушил, постелил. Из кусков фанеры и ящиков сколотил подобие стола и полку. На полку поставил фонарь и несколько банок консервов — неприкосновенный запас. Автомат дяди Лёши повесил на стену, на два вбитых между кирпичами гвоздя. Пистолет — под подушку. Заточку — на пояс. Вещмешок — в угол, подальше от входа.
Вход он замаскировал. Притащил старую решётку, подпёр куском бетона. Снаружи набросал мусора — пустые банки, обломки досок, рваные тряпки. Случайный прохожий прошёл бы мимо, даже не заметив, что здесь кто-то живёт.
— Как крыса, — сказал Никита вслух. И усмехнулся.
Ромов бы одобрил.
---
Первые дни он просто сидел в убежище и думал.
Думал о «Техноложке». О дяде Лёше. О том, как всё рухнуло в одну ночь. О «Заре». О Сафронове, который сказал: «Ты не готов». О Яне, которая сказала: «Ты легкомысленный». О Ромове, который сказал: «Живи, ходок. Это единственное, что имеет смысл».
Он прокручивал в голове их слова, как заезженную пластинку. И постепенно, день за днём, они перестали жечь. Превратились в простые факты. Да, он не готов. Да, он легкомысленный. Да, он облажался. Но он жив. И он здесь. И он может попробовать снова.
«Не проси. Не доказывай. Делай», — сказал он себе.
И начал действовать.
---
Он стал сталкером.
Не сразу — постепенно. Сперва просто выходил в короткие рейды. Осматривал окрестные туннели, искал полезное. Нашёл старый аптечный склад — бинты, йод, антибиотики. Нашёл оружейный тайник — патроны, смазка, запчасти. Нашёл еду — консервы, сухие пайки, даже банку настоящего довоенного кофе.
Всё найденное он делил на три части. Первая — себе, в убежище. Вторая — в тайник, на чёрный день. Третья — на обмен.
Меняться он ходил на «Балтийскую». Егор его помнил. Удивлялся, но ничего не спрашивал. Просто брал патроны, давал взамен похлёбку, хлеб, воду.
— Ты изменился, — сказал однажды Егор. — Раньше ты был живее. А теперь — как тень. Молчишь всё время.
— Улыбаться нечему, — ответил Никита.
— Понимаю. Но одному долго не протянуть.
— Я не один, — сказал Никита и ушёл.
Он не врал. С ним был голос дяди Лёши. И фотография в нагрудном кармане. И автомат на стене.
Но кое-чего ещё не хватало. Какой-то мысли, которая засела в голове и не давала покоя.
Можно ли свалить из метро?
Этот вопрос мучил его давно. Ещё на «Техноложке», когда он читал старые книги, он думал: а что там, за Москвой? Есть ли другие города? Другие люди? Может, где-то жизнь продолжается? Может, есть место, где нет радиации, нет червей, нет этого бесконечного страха?
Дядя Лёша говорил: «Не думай об этом. Метро — наш дом. Другого нет».
Но Никита не мог не думать.
---
Через неделю после обустройства убежища он снова вышел на поверхность.
На этот раз один. Без Ромова. Взял противогаз, дозиметр, автомат. Поднялся через старую шахту на «Обводном». Нацепил фильтр, проверил фон — высокий, но терпимо. Полчаса у него было.
Москва встретила его тем же: серое небо, руины, пепел. Мёртвый город. Но Никита пришёл сюда не за этим. Он пришёл искать связь.
Он знал, где может быть то, что ему нужно. Рынок на «Пушкинской» — маленький, но там торговали всем подряд. Он спустился туда через три дня. Обошёл торговцев, приценился, поторговался. И купил радио.
Настоящий, хоть и старый, приёмник. Советский, ламповый, в деревянном корпусе. Продавец — старик с трясущимися руками — хотел за него тридцать патронов. Никита сторговался до двадцати.
— Антенну не забудь, — прошамкал старик. — Без антенны он глухой.
Никита забрал и антенну — длинный, ржавый штырь.
В убежище он потратил два дня, чтобы запустить приёмник. Разобрал, почистил, нашёл в старом тайнике батареи — сухие, но ещё рабочие. Подключил антенну, вывел её через вентиляционную шахту наверх. И включил.
Шипение. Треск. Ещё треск. Ещё шипение.
Никита крутил ручку настройки, медленно, осторожно. Ничего. Только белый шум. Мёртвый эфир, такой же мёртвый, как и всё вокруг.
Он слушал его часами. Выходил на поверхность — поднимал антенну выше, приматывал к ржавым трубам, пробовал снова. Ничего. Только помехи.
Иногда в шипении ему чудились голоса. Обрывки слов, далёкие, неразборчивые. Он прислушивался до боли в ушах, но каждый раз это оказывались помехи. Просто помехи.
— Может, и правда никого нет, — сказал он однажды вслух.
Но приёмник не выключил.
Каждый вечер, перед сном, он садился у стола, крутил ручку и слушал. Шипение стало для него чем-то вроде ритуала. Оно успокаивало. Оно напоминало, что он жив. И что где-то, может быть, живёт кто-то ещё.
---
Однажды, через месяц после ухода из «Зари», он встретил Ромова.
Сталкер появился неожиданно — просто вышел из темноты, когда Никита возвращался с «Балтийской». Усмехнулся.
— Ну что, ходок? Говорили мне, что ты теперь сам по себе. Убежище завёл. Промышляешь. Это правильно. Это по-нашему.
— Откуда знаешь?
— Слухи. Слухи в Подземелье разносятся быстрее, чем крысы плодятся. — Он закурил. — Я слышал, тебя из «Зари» попросили.
— Попросили.
— Не переживай. Меня тоже когда-то попросили. И ничего, жив. Ты как, справляешься?
— Справляюсь.
— Это хорошо. — Ромов помолчал. — Слушай, ходок. Я тут подумал. Одному ходить — это, конечно, гордо. Но иногда вдвоём — веселее. Есть одно место. Старый военный склад на «Невском». Говорят, много чего осталось. Патроны, оружие, лекарства. Но одному туда соваться — самоубийство. А вдвоём — шанс есть.
Никита посмотрел на него.
— Ты предлагаешь напарничество?
— Предлагаю. Временное. Не навсегда. Я всё равно одиночка. Но время от времени — почему бы и нет?
Никита подумал. О дяде Лёше, который всегда говорил: «Одному не выжить». О Сафронове, который сказал: «Ты не умеешь работать в команде». О Яне, которая назвала его легкомысленным. И о радиоприёмнике, который каждую ночь шипел одно и то же: никого нет. Никого, кроме тех, кто рядом.
— Хорошо, — сказал он. — Когда выходим?
— Завтра. — Ромов кивнул на приёмник в углу убежища. — А это что у тебя? Пытаешься найти кого-то?
— Пытаюсь.
— И как?
— Пока ничего.
Ромов помолчал. Потом сказал:
— Я тоже пробовал. Много раз. На разных частотах. В разных местах. Ничего. Но это не значит, что никого нет. Это значит, что мы не слышим. Или они не говорят. Или говорят, но мы не понимаем. А может, они просто далеко. Очень далеко.
— Ты веришь, что там кто-то есть?
Ромов усмехнулся.
— Я верю, что надо искать. Даже если не находишь. Сам процесс поиска — он держит на плаву. Понимаешь?
Никита кивнул.
— Понимаю.