Шаги за дверью раздавались всё ближе.
Шагал не один человек.
Но это не было и беспорядочным бегом толпы.
Шаги звучали удивительно слаженно.
Один ударение.
Ещё один.
Словно кто-то бил в темноте в невидимый барабан, и все жители деревни Байхэ под этот ритм медленно подступали к предкам.
Я стоял перед поминальными дощечками, всё ещё сжимая в кулаке ту конфету.
Иероглифы на фантике резали глаза до боли.
«Циншань, съешь конфету – и не будешь бояться темноты в колодце».
Эта фраза выглядела так, будто предназначалась именно мне.
Но я понятия не имел, кем был человек, написавший эти слова, – Бай Цзиняо или кем-то совсем иным.
За дверью предков снова раздался тот дребезжащий старый голос.
─ Господин Бай сказал.
─ Жизнь семьи Чэнь пора вернуть деревне Байхэ.
Едва эти слова отзвучали, снаружи донёсся гулкий тихий отклик.
─ Вернуть жизнь.
Голоса принадлежали мужчинам и женщинам, старикам и детям.
Сначала они звучали разрозненно, но затем постепенно слились в один общий гул.
Несколько десятков человек стояли перед храмом предков и раз за разом повторяли одну и ту же фразу.
─ Жизнь семьи Чэнь пора вернуть деревне Байхэ.
Мою спину шаг за шагом сковывал ледяной холод.
Чжоу Е держал наготове мощный фонарь, лицо его было темнее тучи.
─ Капитан Лу, снаружи полно народу.
Лу Чэнь стоял у дверей храма предков и не спешил отворять. Он приложил ухо к дверной щели, прислушался ненадолго, а затем опустил взгляд на порог.
Из-под дверной щели просачивалась вода.
Очень тонкая струйка.
Вода была темной и пахла тиной и грязью.
Шэнь Чжаое подошла, коснулась её кончиком пальца и поднесла к носу. Лицо её слегка изменилось.
─ Колодезная вода.
Чжоу Е тихо выругался.
─ Отсюда до устья колодца не меньше сотни метров.
Ему никто не ответил.
Потому что все мы понимали: дело было уже вовсе не в расстоянии.
Лу Чэнь повернулся ко мне.
─ Положи конфету.
Только тут я осознал, что всё ещё сжимаю её в кулаке.
Фантик помнялся в моих пальцах, а твердая конфета давила на ладонь, словно маленькая косточка.
Я медленно положил её обратно на алтарь.
Конфета упала в белоснежную фарфоровую пиалу с звонким звуком.
Дзинь.
Крики за дверью мгновенно утихли.
Весь храм предков погрузился в пугающую тишину.
В следующую секунду в дверь храма кто-то снаружи тихо постучал трижды.
Тук.
Моё сердце сжалось.
Этого звука я уже панически боялся.
Лу Чэнь не стал открывать дверь, а лишь холодно спросил:
─ Кто?
За дверью на мгновение воцарилось молчание.
Затем раздался женский голос.
─ Хранитель колодца деревни Байхэ, Бай Сюнян.
Голос был очень старым, но не слабым.
─ Я не войду. Я лишь хочу сказать пару слов внуку Чэнь Шоушаня.
Я посмотрел на Лу Чэня.
Лу Чэнь никак не выразил своего мнения.
Шэнь Чжаое вполголоса произнесла:
─ Хранитель колодца обычно не отходит далеко от колодца. Раз она смогла прийти к храму предков, значит, деревня Байхэ и впрямь изменилась.
Я спросил: ─ Ей можно верить?
Шэнь Чжаое взглянула на меня.
─ В деревне Байхэ никому нельзя верить до конца.
Лу Чэнь положил руку на дверной засов.
─ Всем отступить назад.
Чжоу Е тут же отошёл в сторону.
Шэнь Чжаое обмотала красную нить вокруг пальцев, а другой её конец тихонько привязала возле того красного шнура на моём запястье, который уже наполовину почернел.
Я тихо спросил: ─ А это ещё что?
─ Если тебя вдруг вызовут наружу, я смогу тебя выдернуть, ─ ответила она.
Я взглянул на неё.
Слова звучали не слишком душевным знамением, но отчего-то придали мне хоть какой-то уверенности.
Лу Чэнь приоткрыл дверь на узкую щель.
За дверью стояла старуха.
Она была худой, седой, одетой в сукно чёрного цвета и опиралась на деревянный костыль. За её спиной стояли жители деревни Байхэ; все они опустили головы, а свет белых фонарей падал на них, словно покрывая каждого тонким слоем бумаги.
Старуха не смотрела на Лу Чэня.
Она глянула сквозь дверную щель прямо на меня.
Её глаза были очень мутными, но в них не было той мертвенности, как у прочих деревенских.
Она была живым человеком.
По крайней мере, взгляд её был взглядом живого человека.
─ Ты и есть Чэнь Циншань?
Я ответил не сразу.
Шэнь Чжаое только что предупреждала: в деревне Байхэ нельзя откликаться на имя невпопад.
Старуха, по-видимому, заметила мою настороженность и дернула уголком рта.
─ Твой дед всё же научил тебя некоторой осторожности.
Я пристально смотрел на неё.
─ Вы знали моего дедушку?
Старуха опиралась на костыль, её пальцы медленно сжались.
─ Кто в деревне Байхэ не знал Чэнь Шоушаня?
Когда она говорила это, в её тоне не ощущалось ни ненависти, ни страха.
─ Когда он тогда пришёл в деревню, была точно такая же дождливая ночь.
─ За ним шли люди из Бюро 749, а ещё тот, по фамилии Бай.
Моё сердце вздрогнуло.
─ Бай Цзиняо?
Лицо старухи судорожно дернулось.
Словно она не хотела слышать это имя, а услышав, вспомнила о чём-то невероятно жутком.
Она кивнула.
─ Да, Бай Цзиняо.
─ В тот год он был в белой рубашке, в очках, говорил не торопясь и улыбался каждому встречному.
─ Мы все думали, что он пришёл спасти деревню Байхэ.
Она сделала паузу и перевела взгляд на моё лицо.
─ И только твой дед не улыбался.
Мои пальцы слегка сжались.
─ А потом?
Старуха ответила не сразу.
Она повернула голову и посмотрела в глубину деревни.
Жители перед храмом предков по-прежнему стояли, опустив головы, не шевелясь.
─ В тот год колодец Глаз Дракона заплакал в первый раз.
Голос старухи стал совсем тихим.
─ Сначала из колодца доносился лишь шум воды, а потом послышался человеческий плач. У кого кто-то умер, колодец подражал голосу именно того покойника. Сначала все боялись, но потом кто-то заметил, что колодец не просто имитирует мёртвых, а показывает людям тех, кого они больше всего жаждут увидеть.
Она медленно прикрыла глаза.
─ Кто-то видел в колодце умершую мать.
─ Кто-то видел рано сгинувшего сына.
─ А кто-то видел себя самого в молодые годы.
─ Жители деревни Байхэ стали толпами бегать к колодцу.
─ Шли днём, шли и ночью.
─ А ушедши туда, больше не могли оторваться.
Я вспомнил сцену из пятой главы, где сам видел в колодце, как дедушка зашивает мне одежду, и по моей спине пробежал холод.
Это была не галлюцинация.
По крайней мере для жителей деревни Байхэ в те годы тот колодец действительно мог вытащить наружу самое мягкое, самое уязвимое место в человеческой душе.
Лу Чэнь спросил: ─ В 1994 году, перед той ночью, когда запечатали колодец, сколько людей пропало без вести?
Старуха взглянула на него и холодно усмехнулась.
─ Разве вы, из Бюро 749, не лучше всех умеете составлять архивы?
Лу Чэнь ничего не ответил.
Старуха чеканила каждое слово:
─ Тринадцать.
─ За одну ночь в деревне Байхэ стало на тринадцать человек меньше.
Чжоу Е не удержался:
─ В архиве написано: трое погибших, двоих не нашли.
Старуха резко вскинула голову.
Этот взгляд был мертвенно-холодным, как колодезная вода.
─ Трое погибших?
Из её горла вырвался тихий смешок.
─ Какая чистая у вас в Бюро 749 бумага.
─ Тринадцать жизней перенесли на бумагу – и осталось всего три?
Лицо Чжоу Е застыло, и он умолк.
Я посмотрел на Лу Чэня.
Лицо Лу Чэня было мрачнее ночи.
Судя по всему, он не знал этой цифры.
Или же архив, о котором он знал, действительно кто-то переписал.
Старуха продолжила:
─ В ту ночь Бай Цзиняо сказал, что колодец нельзя просто так взять и запечатать.
─ Он сказал, что внутри проснулось нечто, и если запечатать колодец силой, то все жители деревни Байхэ сгинут.
─ Он сказал, что есть ещё один способ.
Моё сердце сжалось.
─ Какой способ?
Старуха медленно перевела взгляд на меня.
─ Обмен жизнями.
В храме предков внезапно похолодало.
Я практически слышал звук, с которым натянулся красный шнур на моём левом запястье.
Старуха произнесла:
─ Бай Цзиняо сказал, что колодцу Глаз Дракона нужна одна особая жизнь. Стоит лишь найти эту жизнь – и колодец успокоится.
─ Ещё он сказал, что эта жизнь находится не в деревне Байхэ.
─ Она в семье Чэнь.
У меня в голове загудело.
Семья Чэнь.
Опять семья Чэнь.
Мой голос прозвучал сдавленно и осипше.
─ Он говорил обо мне?
Старуха ответила не сразу.
Она лишь смотрела на моё лицо.
Смотрела очень долго.
─ Тогда ты ещё даже не родился.
─ Но твоё лицо уже появлялось в колодце.
В горле у меня встал ком.
─ Значит, тот мальчик на фотографии…
─ Я видела его, ─ перебила меня старуха.
─ В ту ночь перед запечатыванием колодца я видела его своими глазами.
─ Мальчик стоял прямо у самого края, в белой рубашке, не плакал и не капризничал. Бай Цзиняо держал его за руку и говорил нам, что если этого ребёнка опустить в колодец, деревня Байхэ выживет.
Мои руки и ноги постепенно леденели.
На фотографии из пятой главы тот мальчик действительно стоял подле Бай Цзиняо.
Но дедушка говорил, что человек на фотографии – это не я.
Это Бай Цзиняо.
Бай Цзиняо заимствовал мой облик и заимствовал мою жизнь.
Я спросил: ─ А что было потом?
Взгляд старухи изменился.
─ Потом пришёл твой дед.
─ On прямо на глазах у всех влепил Бай Цзиняо звонкую пощёчину.
Я опешил.
Старуха, казалось, тоже вспомнила ту сцену, и голос её слегка задрожал.
─ Чэнь Шоушань сказал, что это не ребёнок.
─ Он сказал, что то, что вылезло из колодца, нельзя считать человеком.
─ Но Бай Цзиняо возразил, мол, Чэнь Шоушаню просто жалко отдавать жизнь семьи Чэнь.
Она смотрела на меня, и в её глазах наконец проступила отчётливая ненависть.
─ В ту ночь они страшно ругались.
─ В конце концов твой дед запечатал колодец.
─ И после того как колодец запечатали, тринадцать человек из деревни Байхэ исчезли.
─ С того самого года в деревне Байхэ больше не рождались дети.
В храме предков стало так тихо, что слышался лишь шелест бумаги на фонарях, подрагивавших от ветра.
Мне хотелось возразить за дедушку.
Хотелось сказать, что он не такой человек.
Но я открыл рот и не смог вымолвить ни слова.
Потому что я ничего не знал.
Я не знал, что произошло в те годы.
Я не знал, почему дедушка запечатал колодец.
Не знал, почему Бай Цзиняо твердил об обмене жизнями.
И тем более я не знал, что именно все эти десятки лет нес в своей душе дедушка после того, как деревня Байхэ лишилась тринадцати человек.
Старуха смотрела на меня.
─ Чэнь Циншань, нам всё равно, знаешь ты или нет.
─ Жизнь семьи Чэнь была забрана из колодца деревни Байхэ.
─ Теперь колодец проснулся, и господин Бай тоже вернулся.
─ Ты должен вернуть долг.
Жители за дверью снова тихо отозвались:
─ Должен вернуть.
Лу Чэнь просто захлопнул дверь.
Голос старухи остался снаружи за закрытой дверью.
Но голоса, твердившие: «Пора отдавать долг», – словно просачивались сквозь дверные доски и кружили, кружили по храму предков.
Чжоу Е не выдержал и выругался:
─ Что еще за бредовая подмена судеб?! Они и вправду собираются бросить живых людей в колодец?
Шэнь Чжаое молчала.
Она опустила голову, пристально глядя на внезапно появившуюся поминальную табличку.
«Табличка Чэнь Циншаня».
Я тоже посмотрел туда.
Эти несколько иероглифов резали глаза своей краснотой.
Табличка стояла в самом центре, прямо напротив курильницы – словно в деревне Байхэ для меня давным-давно приготовили это место.
Лу Чэнь попытался связаться с внешним миром.
В наушнике слышался лишь треск помех.
Прижав наушник, он переключил несколько каналов один за другим.
Ответа не было.
Чжоу Е включил резервную связь, но и там стоял сплошной шум.
─ Сигнал полностью пропал.
─ Ищи заднюю дверь, ─ сказал Лу Чэнь.
Чжоу Е тут же взял мощный фонарь и пошел к задней части храма предков.
Я помнил: когда мы входили, в задней стене храма была небольшая дверь.
Но когда Чжоу Е вернулся, сделав круг, лицо у него было очень мрачным.
─ Задней двери нет.
Лу Чэнь нахмурился:
─ Не может быть.
Мы вместе подошли к задней стене храма.
Там, где раньше должна была быть дверь, теперь возвышалась сплошная стена.
Вся стена была увешана поминальными табличками.
Густо-густо.
Сплошь имена жителей деревни Байхэ.
Некоторые таблички настолько старые, что надписи не разобрать, а некоторые – совсем новые.
Я бросил беглый взгляд, и у меня мгновенно занемела кожа на голове.
Имена на этих новых табличках я только что слышал у колодца.
Бай Чуньси.
Лю Сюлянь.
Чжан Маньцан.
Именно эти имена выкликали в колодце, когда деревенские откликались: «Здесь».
Шэнь Чжаое тихо произнесла:
─ Дело не в том, что у храма пропала задняя дверь.
─ Нас затянуло в колодезный ловушка-предел.
─ Что еще за колодезный предел? ─ спросил Чжоу Е.
Шэнь Чжаое взглянула за дверь.
─ Храм предков деревни Байхэ сейчас, вероятно, уже находится не в реальном мире.
У меня упало сердце.
─ Тогда где мы?
Она посмотрела на меня:
─ Там, куда достает взор колодца.
От этих слов обдало холодом сильнее, чем от прямого заявления про морочащий морока проклятия.
Лицо Лу Чэня оставалось спокойным.
─ Это можно разрушить?
Шэнь Чжаое ответила не сразу.
Она подошла к «табличке Чэнь Циншаня» и внимательно осмотрела ее.
─ Не факт.
Я тоже подошел.
Не знаю почему, но мне эта табличка казалась очень странной.
И не только потому, что на ней было написано мое имя.
На этой табличке не было дат рождения и смерти.
Так же, как и на табличке Бай Цзиняо.
Я протянул руку и коснулся края таблички.
Шэнь Чжаое хотела меня остановить, но было уже поздно.
В тот самый миг, когда кончики пальцев коснулись дерева, красный шнур на левом запястье обжег кожу.
Этот жар шел не снаружи, а словно вскипел в самой крови.
Я поморщился от боли, но руку отдергивать не стал.
Потому что на ощупь нащупал у самого основания таблички неглубокую зарубку.
Очень тонкую.
Запрятанную у самого нижнего края.
Если бы не провел пальцем, ни за что бы не заметил.
Сердце замерло.
Снова горная метка.
Такая же, как на обороте каменной стелы.
Оставленная дедушкой.
Я перевернул табличку.
─ Осторожно, ─ вполголоса сказал Лу Чэнь.
Оборотная сторона таблички была покрыта слоем пыли.
Я осторожно смахнул ее рукавом.
Под пылью открылась резная метка.
Одна горизонтальная черта, одна вертикальная, и в конце вертикальной – наискосок перечеркивающий штрих.
Это был не дорожный знак.
Это была совсем другая метка, которой меня учил дедушка.
В детстве, когда он водил меня в горы, то говорил: если однажды увидишь в горах такой знак, не бойся и не бегай куда попало.
Потому что этот знак означает:
Человека нет, но тень его осталась.
Я уставился на табличку, и до меня внезапно кое-что дошло.
─ Не так.
Шэнь Чжаое посмотрела на меня:
─ Что не так?
Голос у меня перехватило.
─ Это табличка поставлена не для покойника.
Чжоу Е опешил:
─ На ней же твое имя написано, как это не для покойника?
Я качнул головой:
─ Это замещение.
Взгляд Шэнь Чжаое изменился.
─ Табличка замещения жизни?
Я посмотрел на нее:
─ Ты знаешь?
Она сделала шаг ближе, вглядываясь в горную метку на обороте таблички.
─ В Циньлине в народе действительно есть такое поверье. Если чье-то имя запомнит колодец, река или могила, для него ставят поминальную табличку живого человека. На табличке пишут имя, но не пишут дат рождения и смерти.
─ И тогда те твари думают, что человек уже занял свое место, и больше его не выкликают.
Я смотрел на табличку, и на душе у меня внезапно стало невероятно горько.
Дедушка тогда поставил для меня табличку замещения жизни.
Вот почему я в детстве раз за разом выживал вопреки болезням.
Вот почему за столько лет тот колодец так и не пришел за мной.
Дедушка не то чтобы скрывал это от меня.
Он закрывал меня собой.
Но теперь эту табличку выставили напоказ.
Выставили в самом центре храма предков деревни Байхэ.
Словно кто-то нарочно вытащил из тени на свет то, что дедушка прятал столько лет.
Голос Шэнь Чжаое стал мрачным:
─ К этой вещи прикасались.
─ Что теперь будет? ─ спросил Лу Чэнь.
Она посмотрела на меня:
─ Пока табличка замещения жизни цела, колодец считает, что Чэнь Циншань уже однажды умер.
─ А если табличка разобьется?
Шэнь Чжаое на миг умолкла.
─ Тогда колодец снова узнает его.
За дверью внезапно донесся звук сгорающей ритуальной бумаги.
Шур-шур.
Словно множество людей одновременно разводили огонь.
Чжоу Е подбежал к дверной щели, глянул снаружи, и лицо у него тут же побелело.
─ Они жгут бумагу.
Я подошел.
Сквозь щель в двери я увидел, что снаружи храма предков стоит толпа людей.
Каждый держал в руках пачку желтой бумаги.
Вспыхивали один за другим языки пламени, освещая мокрые лица.
Сжигая бумагу, они вполголоса бубнили:
─ Дощечка в пыль – иди в колодец.
Я резко обернулся к табличке.
Из таблички неизвестно когда повалил черный дым.
Не такой дым, какой бывает от огня.
А тонкая струйка, сочившаяся из самой древесины и пахнущая гарью.
Шэнь Чжаое изменилась в лице:
─ Они хотят сжечь твою табличку замещения жизни!
Я еще не успел опомниться, как от таблички раздался тихий треск.
Крак.
Звук был совсем тихим.
Но у меня в груди словно что-то раскололось.
Тонкая трещинка расползлась прямо по центру иероглифа «Чэнь».
Мое левое запястье обдало острой болью.
Красный шнур почернел еще на один участок.
Лу Чэнь тут же скомандовал:
─ Уводите его!
─ Задней двери нет! ─ в панике крикнул Чжоу Е.
Лу Чэнь достал короткую дубинку и пошел к боковой стене храма:
─ Значит, пробьем ход.
Но не успел он сделать и двух шагов, как все поминальные таблички в храме предков одновременно содрогнулись.
Па.
Таблички одна за другой разворачивались.
Имена, которые раньше смотрели внутрь, теперь медленно поворачивались ко мне.
Бай Чуньси.
Лю Сюлянь.
Чжан Маньцан.
И еще множества незнакомых мне имен.
Из-под каждой таблички просачивалась черная вода.
Эта черная вода стекала по алтарному столу и собиралась на полу в тонкие струйки, ползущие к моим ногам.
Я инстинктивно отступил назад.
Но за моей спиной раздался совсем тихий вздох:
─ Циншань.
Я весь обомлел.
Это был голос дедушки.
На этот раз – не из колодца.
А из той самой растрескавшейся таблички замещения жизни.
─ Беги.
Голос был тихим, отчаянным.
─ Не оглядывайся.
Трещина на табличке резко расползлась дальше.
Хруст.
Вторая трещина рассекла иероглиф «Цин» сверху.
Деревенские за дверью хором закричали:
─ Чэнь Циншань!
Мое горло словно сжала чья-то хватка.
В следующую секунду створки дверей храма предков начали медленно раздвигаться снаружи под натиском мокрых рук.
Щель становилась все шире.
Бай Сюнян стояла впереди всех, держа в руках таз с горящей ритуальной бумагой.
Отсветы огня освещали ее сморщенное лицо.
Она смотрела на меня, и ее голос звучал настолько глухо, будто доносился со дна колодца:
─ Пока дощечка не цела…
─ Тебе не уйти.