Лаборатория моего дяди представляла собой хаос, не поддающийся никакой логике. Бумаги и свитки громоздились опасно высокими стопками на любой доступной поверхности вперемешку с банками, в которых плавали растения, части монстров и фрагменты Иных. Кости самого разного и неопознаваемого происхождения свисали со стоек или покоились на столах рядом с обломками Макин, чьи обнаженные шестеренки и провода тускло поблескивали в полумраке. Комната была завалена инструментами самого невероятного назначения — от хирургических приборов до устройств, которые, казалось, явились прямиком из горячечного бреда алхимика. Это было не столько рабочее пространство, сколько физическое воплощение гениального, хотя и слегка поехавшего разума.
В центре этого организованного безумия стоял мой дядя, Родрик. Тучный мужчина, вокруг которого, казалось, постоянно витал дух движения, был облачен в лабораторный халат, заляпанный различными химикатами и субстанциями. Толстые защитные очки скрывали большую часть его лица, придавая ему вид сумасшедшего ученого, сошедшего со страниц книжки. Он что-то бормотал себе под нос, тщательно подрезая нечто, похожее на дерево бонсай, — вот только это слабо мерцало и источало легкий кисловатый металлический запах.
По щелчку его пальцев по комнате эхом разнесся гулкий звон башенного колокола. Его внимание к диковинному растению ни на миг не ослабло, пока он продолжал разглагольствовать сам с собой, повышая голос с каждым словом:
— Ты растение! Ты растешь из яиц, а не из семян! Как?! Почему?! Какие стимулы заставляют тебя цвести, когда у тебя нет ни пыльцы, ни нектара, но вместо этого ты откладываешь яйца?! Как ты размножаешься?! В ЧЕМ ТВОИ СЕКРЕТЫ?!
Он уже наполовину потянулся за увеличительным стеклом размером с собственную голову, как вдруг замер. Медленно он повернулся к входу, и его огромные очки отразили свет, когда он увидел стоящих в дверях Уинстона, мою мать, отца и меня. На краткое мгновение в комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь слабым тиканьем каких-то невидимых часов.
— Ах, — произнес он так, словно только что заметил наше присутствие. — У меня гости.
Его тон был слишком уж небрежным для человека, которого только что застукали посреди одержимого монолога о репродуктивных тайнах мифического растения. Не моргнув глазом, он поправил очки и вразвалочку направился к нам, отряхивая халат, словно это могло сделать его более презентабельным.
— Чему обязан удовольствием? — спросил он; его глаза бегали между нами, хотя вопрос казался скорее риторическим, чем искренним. Не дожидаясь ответа, он добавил: — И если вы снова хотите одолжить мои садовые ножницы, ответ — нет. В прошлый раз они вернулись погнутыми. ПОГНУТЫМИ!
— Это было двенадцать лет назад, Родрик, — сухо вмешалась мать, раздраженно дернув ушами. — Мы здесь ради Александра.
— Александра? — Родрик моргнул, наконец-то сфокусировав на мне взгляд. Он склонил голову набок, и на его лице отразились в равной степени любопытство и воодушевление. — Ах, мой любимый племянник!
— Сурово. Я один из... девяти братьев? Что бы на это сказали остальные? — спросил я, изогнув бровь в ответ на заявление Родрика.
— Ба! — пренебрежительно отмахнулся он, и от этого размашистого жеста чуть не рухнула опасно накренившаяся стопка бумаг. — Они бы сказали, что ты единственный, кто вообще додумался спросить меня, почему луна краснеет после небесной конференции в день солнцестояния, а на следующий день становится бледно-желтой! Вот почему ты любимчик.
Я открыл было рот, чтобы ответить, но мама резко меня перебила: — Мы здесь не ради твоих загадок или астрономического бреда, Родрик. Ты все еще на Царстве Души 5, так?
— Да, — ответил он, подозрительно сощурившись. — А почему это имеет значение? И повторяю в последний раз, Джульетта, я НЕ одолжу тебе свои ножницы снова. Ты хоть представляешь, как долго...
— Да заткнешься ты уже о своих ножницах, ты жирный, переросший, и в данный момент безухий кролик! — взорвалась мать, и ее уши яростно задергались. Родрик вздрогнул и схватился за грудь, словно она его ударила. — Александру здесь нужны тренировки, и ты — лучший вариант.
Родрик моргнул, явно застигнутый врасплох: — Тренировки? Какие еще тренировки? Я ученый, а не...
— Если это сделаю я, — перебила мать, игнорируя его протесты, — он потеряет право стать кандидатом в Странники и будет вынужден пойти в военную программу. Если это сделает Хьюберт, он превратится в игромана еще до того, как научится махать клинком. А ты? Ты получаешь ассистента — того, кто разгребет эту катастрофу, которую ты называешь лабораторией, — а он получает необходимые тренировки.
Взгляд Родрика заметался между нами тремя, задержавшись на мне на мгновение, прежде чем остановиться на матери. Он скрестил руки на груди, притопывая ногой в притворном раздумье: — Хмм. Понимаю. Значит, ты хочешь сказать, что я получаю бесплатную рабочую силу и возможность передать свои обширные и непревзойденные знания? Заманчиво...
— Это не бесплатная рабочая сила, — сухим тоном вставил отец. — Это обучение под присмотром.
Глаза Родрика озорно блеснунули: — Обучение под присмотром, говоришь? Звучит солидно. И мальчик уже интересуется тайнами вселенной... Хорошо. Я согласен.
Я едва успел осмыслить его согласие, как он указал на меня коротким, пухлым пальцем: — Но не думай, что это будет легко, юный Александр. Я требовательный наставник и ожидаю не меньшего, чем полной самоотдачи. Если ты не будешь соответствовать моим стандартам...
— Он будет, — твердо сказала мать; ее тон не оставлял места для споров. — А если нет, я сама с этим разберусь. А теперь, мы можем уже приступить к делу?
Родрик театрально вздохнул, вскинув руки: — Ладно, ладно. За мной, Александр. Посмотрим, из чего ты сделан — и ничего не трогай без моего разрешения. Некоторые штуки здесь кусаются.
Родрик вывел меня из хаоса лаборатории через узкий коридор, который открылся в огромный, изолированный комплекс. Масштабы купола над нами поражали воображение: его поверхность была испещрена тайными рунами и символами, которые слабо мерцали, пульсируя в такт какому-то невидимому источнику энергии. Когда мои глаза привыкли к помещению, я был поражен огромным количеством и разнообразием выставленного здесь оружия.
Стойки и стены щетинились всеми мыслимыми видами вооружения — и несколькими такими, которые я даже не знал, как классифицировать. Мечи разной длины и дизайна; топоры с искусно вырезанными лезвиями; копья с зачарованными наконечниками, что едва уловимо мерцали; и цепы, которые казались почти живыми из-за легкого позвякивания их цепей. Я узнавал луки, арбалеты и кинжалы всех видов, их лезвия были отполированы до смертоносного блеска. Латные рукавицы, усиленные металлическими пластинами, лежали рядом со щитами, украшенными светящимися сигилами.
Но было и оружие, которое я не мог опознать. Огромное лезвие, похожее на серп, прикрепленное к веревке, лежало свернутым, словно змея, а его заостренный противовес напоминал дьявольски острую палку. Другое устройство привлекло мое внимание: массивная сфера, с виду инертная, но время от времени из ее поверхности яростным взрывом вырывались шипы, чтобы затем так же внезапно втянуться обратно.
Однако самым странным оружием было похожее на маятник устройство, которое вращалось и обращалось вокруг своей оси с гипнотической точностью. Оно раскачивалось вокруг чего-то похожего на перчатку, усеянную светящимися кристаллами; его движения создавали слабое гудение, резонирующее по всему залу.
Родрик хлопнул в ладоши, возвращая мое внимание к себе: — Впечатляет, не так ли? — В его голосе сквозила гордость. — Это арсенал — коллекция всех мыслимых конструкций оружия, от практичных до абсолютно абсурдных. Каждое из них было создано, зачаровано или модифицировано, чтобы испытать и бросить вызов владельцу. Некоторые из них — древние реликвии, другие — мои собственные эксперименты.
— Эксперименты? — переспросил я, настороженно покосившись на вращающееся устройство с маятником.
— Разумеется, — ухмыльнулся он. — Что может быть лучше для внедрения инноваций, чем нарушение традиционных правил? Сегодня ты опробуешь некоторые из них. Посмотрим, какое оружие резонирует с тобой — как в прямом, так и в переносном смысле.
Я сделал шаг к одной из стоек, мой взгляд задержался на странном обоюдоостром клинке с переливчатым блеском: — И как я должен выбирать?
— Никак, — сказал Родрик, проходя мимо меня. — Оружие выбирает тебя. Точнее, твоя мана и Арте направят твой выбор. Твоя задача — понять, что ощущается правильным. — Он обвел рукой ряды оружия. — Выбери что-нибудь. Что угодно. И не думай слишком много. Твои инстинкты лучше, чем ты полагаешь.
Как только я сжал рукоять клинка, который первым привлек мое внимание, меня захлестнула волна дискомфорта. Это ощущалось неправильно — совершенно неправильно. Распределение веса было никуда не годным: основная масса была сосредоточена в самом лезвии. Каждый взмах казался борьбой с непокорным зверем, выводя меня из равновесия с каждым движением. После нескольких неуклюжих попыток совладать с ним, я покачал головой и вернул его на стойку.
Родрик усмехнулся, явно забавляясь: — Что и требовалось доказать. Твои инстинкты лучше, чем ты думаешь. Это был грави-клинок. Он разработан для тех, кто с помощью своего Арте может манипулировать импульсом и весом. Без этих способностей это не более чем расфуфыренный молоток.
Он резко повернулся к моей матери, прищурив глаза: — Кстати, в какое Арте он пробудился? — Прежде чем она успела ответить, он поднял руку и пробормотал, — неважно, я только что вытянул данные его миражного поля.
Выражение его лица сменилось легким удивлением, смешанным с интригой: — Манипуляция Бумагой. Оценка В. Интересно... Особенно учитывая, что он сформировал псевдо-макину при первой же активации.
Лицо матери окаменело, ее обычно невозмутимое поведение дало трещину, а глаза расширились: — Он. Сделал. ЧТО?! — В ее голосе появились такие стальные нотки, что даже отец осторожно сделал шаг назад.
Родрик, не обращая внимания на ее нарастающую ярость, пренебрежительно отмахнулся: — Ты слышала меня. В своем первом миражном поле мальчик создал бумажную псевдо-макину. Примитивный конструкт, но достаточно функциональный, чтобы соответствовать критериям. Честно говоря, я удивлен, что его немедленно не завербовали в Дивизион Макин в Марре. Они всегда в поиске скрытых талантов.
— Родрик, — сказала мать низким, опасным голосом, — почему мне не сообщили об этом раньше? Кто имел доступ к данным его поля без моего согласия?
Родрик пожал плечами, и эта его беспечность лишь подлила масла в огонь ее нарастающего гнева: — Стандартный протокол, Джульетта. Любой кандидат, показавший потенциал в специализированной области, помечается для рассмотрения. Должно быть, в Дивизионе Макин решили, что он не готов, или что основное направление его Арте кроется в чем-то другом. Так или иначе, я не участвовал в принятии этого решения.
Я неловко переступил с ноги на ногу, оказавшись между сухим, констатирующим тоном дяди и едва сдерживаемой яростью матери: — Я даже не понимал, что делаю, — признался я, и мой голос был едва громче шепота. — Это просто... произошло. Конструкт не был идеальным, и я не смог удерживать его долго.
— Это не имеет значения, — огрызнулась мать, ее резкий тон был направлен скорее на Родрика, чем на меня. — Макина при первом доступе — это неслыханно. Даже вундеркиндам требуется время на оттачивание Арте, прежде чем они достигают такого уровня.
— Вот именно, — вмешался Родрик, прислоняясь к ближайшему столу. — И это делает ситуацию еще более захватывающей. Дело не только в голом таланте, Джульетта — дело в потенциале. У твоего мальчика его в избытке, но он необуздан, не натренирован. Для этого он здесь, не так ли? Чтобы понять, на что способен и как это обуздать.
Мать вздохнула, и напряжение в ее плечах немного спало: — Хорошо. Но больше никаких сюрпризов, Родрик. Если ты обнаружишь что-то еще о его потенциале, я ожидаю, что мне сообщат немедленно.
Родрик ухмыльнулся: — Разумеется, дорогая сестра. Но не будем забегать вперед. Мальчику все еще нужно найти подходящее оружие. — Он указал на огромный арсенал. — Давай, Александр. Попробуй еще раз. И на этот раз — доверься своим инстинктам.
Вновь осматривая арсенал, я вернулся к рядам оружия, на этот раз ведомый остаточными впечатлениями от пробуждения моего Арте. Я начал с еще одного меча, вспоминая элегантные формы, которые представлял себе ранее. И все же, когда я брал в руки каждый из клинков, они ощущались... неправильными. Чужими. Сталь была слишком жесткой, слишком непреклонной. Она не могла складываться. Она не могла изгибаться. Она не уступала.
Если это должно изгибаться...
Я перевел внимание на лук. Взяв один из них, я для пробы натянул тетиву, поражаясь ее упругости и отзывчивости. Не успел я отпустить ее, как голос Родрика рассек воздух, словно хлыст.
— Не отпускай тетиву без стрелы, — резко предупредил он. — Ты сломаешь лук, и я спущу с тебя шкуру за это.
Я виновато кивнул и плавно сбросил натяжение. Лук был ближе к тому, что я искал — что-то гибкое, способное изгибаться и реагировать на силу, — но картина все еще была неполной.
Оно должно изгибаться. Складываться. Течь.
Лук в моих руках был лишь половиной головоломки, которую невозможно решить одной только грубой силой. Он требовал логического склада ума, понимания того, как сгибать, запускать и направлять, используя тонкость и точность. Лук взывал ко мне не только своей мощью, но и изяществом, своей способностью уступать, растягиваться так, чтобы делать невозможное возможным. И все же я понимал, что мне нужно нечто большее.
Я начал приближаться к экспериментам моего дяди — тем загадочным проектам, о которых он упоминал ранее, — со смесью любопытства и скептицизма. Многие из них приносили лишь разочарование: грубые конструкции, сложные просто ради того, чтобы быть сложными. Но затем мой взгляд упал на нечто иное. Лук — это лишь одно оружие. А как насчет моих ног?
Я заметил нечто, что лучше всего можно было описать как парящий в воздухе мяч, ни к чему не привязанный. Не задумываясь, я сделал шаг назад и нанес по нему сильный удар ногой. Как только мяч пришел в движение, он начал вращаться, собирая окружающую ману и миазмы. Внезапно из его поверхности выскочили шипы, увеличиваясь с пугающей скоростью. По моему телу пробежала ледяная дрожь; инстинкты кричали, что я должен остановиться, прежде чем ситуация выйдет из-под контроля.
Ну уж нет.
Я быстро отступил, чувствуя ауру этого оружия — это была жестокая шутка, кошмарная штуковина, рожденная в извращенном уме моего дяди. Я даже не хотел представлять, что случилось бы, ударь я по нему сильнее.
Но затем кое-что еще привлекло мое внимание. Оружие, которое ощущалось правильным. В тот момент, когда оно попало в поле моего зрения, мое Арте, казалось, одобрительно загудело, взывая к нему, словно оно всегда принадлежало мне. Это был свиток. На его развернутой поверхности находились сотни картин — каждая из них перетекала в следующую, сливаясь в постоянно меняющуюся сцену. На рисунке было изображено поле битвы, созданное из туши и красок, полное хаоса и неразберихи.
— Я всё гадал, когда же ты его найдешь, — эхом раздался за спиной голос дяди, в котором слышалось явное веселье. — Направь в него ману и миазмы, как в тот мяч. Ты увидишь несколько... интересных эффектов.
Я улыбнулся, чувствуя тяжесть свитка в своих руках. Он казался ключом — предметом, способным раскрыть истинный потенциал моего Арте. Поле битвы, нарисованное на странице, казалось, пульсировало жизнью, ожидая правильной энергии, чтобы прийти в движение. Со смесью трепета и предвкушения я пропустил свою энергию сквозь свиток.
Мое окружение мгновенно залило глубоким красным светом, и прежде чем я успел это осознать, мир вокруг меня исчез. Я оказался в коридоре, состоящем из бесконечных книг. Полки тянулись по обеим сторонам, забитые свитками и записями, уходя далеко за пределы моего зрения. Воздух был густым от запаха пергамента, пыли и ощущения безвременья.
Затем сцена снова сменилась, и меня швырнуло прямо на поле битвы, изображенное на свитке. Воин, облаченный в незнакомые доспехи, набросился на меня с неумолимой скоростью. Меня сковала паника. Я пригнулся, готовясь к удару. Но воин просто пробежал сквозь меня, словно меня здесь и не было.
Я повернулся на звук смеха слева, и появилась еще одна фигура — этот воин орудовал копьем; его витиеватые золотые инкрустации мерцали холодным светом. Слившись в размытое пятно, копье вонзилось в живот первого воина; хлынула кровь бездонного, непроглядно-черного цвета, казалось, поглощающая все краски вокруг. Черная кровь заливала землю, густая и гнетущая.
Никто из воинов не обращал на меня внимания. Все они были слишком сосредоточены на своей битве, слишком поглощены хаосом собственного мира. Но воин с золотым копьем пошевелился и с жуткой точностью приставил копье к моей шее. Он приподнял мою голову, заставляя встретиться с ним взглядом.
— Прошло три тысячи семьсот лет с тех пор, как меня в последний раз призывали во владения Доминус Деметры, — пробормотал воин, его голос сочился презрением. — И еще больше с тех пор, как это не была сама девчонка. — Он сделал паузу, разглядывая мою дрожащую фигуру. — Ты приходишь сюда, в прошлое, нарушая... — Его голос дрогнул, когда он осмотрел меня: мое тело пропиталось потом и... менее желательными жидкостями.
— Ты хоть понимаешь, что натворил? — Его голос смягчился, но не от сочувствия, а от раздражения. — ДД позволяет Арте проявиться только в момент совершеннолетия? Как, черт возьми, ты получил доступ к...
Остаток его слов потонул в искаженной мешанине звуков — лязге шестеренок и хаотичном шуме, от которого заложило уши. Мое тело инстинктивно отшатнулось от этого звука; я чувствовал тяжесть смятения и боли, эхом отзывающихся в костях.
Он с разочарованием оттолкнул копье: — Незаконное проникновение в архив. Чудесно, — пробормотал он.
Окружение снова изменилось. Поле боя растворилось, сменившись безмятежностью чайного домика. Копье воина осталось, но его доспехи преобразились. Теперь он был одет в мантию ярко-оранжевого цвета, более сочного, чем все, что я когда-либо видел. Это было похоже на взгляд на чистый, неразбавленный солнечный свет, невероятно насыщенный.
Я посмотрел на себя. Моя одежда, испачканная во время недавней паники, теперь сменилась на такую же мантию — но ее цвет был бездонно-черным, под стать крови воина. Контраст между нашим одеянием и спокойствием чайного домика казался неправильным.
Воин — нет, фигура — жестом пригласил меня сесть. Его голос был спокоен, но в нем чувствовалась тяжесть, гравитация, от которой сам воздух вокруг нас казался плотнее: — Я не собираюсь спрашивать, как ты получил манифест, и сдавать тебя я тоже не стану. Просто знай одно, мальчик, — дьявольский контракт ты уже неосознанно подписал.
Он опустился на подушку за столом; такая же подушка появилась и для меня, когда он указал на нее.
— Полагаю, нам следует представиться, — сказал воин. — Я — Ванитас. Воплощение Пустоты. Один из привратников архива. — Его слова были произнесены с властностью, каждый слог звенел, как удар колокола. Пока он говорил, мир вокруг него, казалось, увядал. Цвета утекали из комнаты, всасываясь в него и оставляя пространство окрашенным в тревожный серый оттенок.
— А теперь... Я твой библиотекарь. Хотел ты того или нет.