Падение.
Этому не было конца. Ощущение невесомости длилось до тех пор, пока я внезапно во что-то не врезался — не в твердый камень или изрезанную землю, а во что-то странно податливое. Книги. Горы и горы книг.
Я застонал, приподнимаясь; тело ломило от жесткого приземления. Пальцы впились в обложки подо мной, осязая потертую кожу и хрупкую бумагу. Запах чернил, пыли и чего-то древнего наполнил легкие. В любой другой ситуации это было бы раем — бесконечная библиотека, возвышающиеся стеллажи, уходящие за пределы видимости, каждый ряд забит фолиантами с неведомыми знаниями. Но вместо восхищения я чувствовал лишь тревогу. Это было не убежище. Это был лабиринт. И я оказался в нем в ловушке.
Я медленно вдохнул, пытаясь успокоиться, но даже малейшее движение заставляло меня нервничать. Тишина здесь не успокаивала. Она душила. Я был один — ни Ванитаса, ни далеких голосов, ни намека на цивилизацию. Только бесконечные, давящие стены книг, вздымающиеся от пола до невидимого потолка наверху.
— Триста тридцать три миллиона триста тридцать три тысячи триста тридцать три одержимые книги, — пробормотал я едва слышным шепотом, словно говоря слишком громко, мог пробудить нечто, скрывающееся в этих стеллажах. — Или найти кого-то другого для заключения контракта. Или согласиться на эту сделку. Или выживать здесь... каждую ночь... на протяжении десяти лет.
Я крепче сжал лук. Другая рука нащупала игральную карту — спящую форму моей Макины, — и я держал ее наготове. Понимание того, что любая вещь здесь может охотиться на меня, преследовать меня, тяжестью давило на грудь.
Сделав первые шаги в этот океан книг, я почувствовал, как мир вокруг меняется. Стеллажи нависали, их содержимое казалось тихим, выжидающим приливом. Дышать было тяжело не от нехватки кислорода — от ужаса, от удушающего чувства, что в любой момент книги могут перевернуть свои страницы... и обратить свое внимание на меня.
Казалось, будто я бреду сквозь густую патоку. Каждый шаг был битвой с невидимой силой, невыносимой тяжестью, давящей на меня при каждом движении. Титанические усилия, которые требовались, чтобы просто поднять ногу и сделать шаг вперед, заставляли чувствовать, будто сам мир сговорился затянуть меня в глубины этого места.
Призвать ли мне Макину сейчас?
Нет. Затраты маны слишком высоки. Я понятия не имел, как долго пробуду здесь в ловушке, как долго мне нужно будет выживать. Высокоранговые миры часто имели искажение времени по сравнению с владениями леди Деметры. Если восемь часов там означали дни, недели или того больше здесь... тогда растрата резервов сейчас стала бы смертным приговором.
У меня был лук, но всего пять стрел.
Ванитас об этом позаботился. Пять выстрелов. Пять шансов. Пять ошибок, которые я не мог себе позволить. Каждая стрела должна быть на счету. Никаких выстрелов наугад. Никаких упущенных возможностей. Мне придется каждый раз бить по жизненно важным органам.
И в этом крылась проблема.
Я был недостаточно хорош для этого.
Лучшее, чего я добился на тренировке, — это семерка по неподвижной мишени — в трех кольцах от яблочка — в спокойной, контролируемой обстановке, где не было никаких угроз и никаких ставок, кроме недовольства дяди. Здесь? Вторых шансов не будет. Все в этом месте хотело сожрать меня. Не только мое тело. Не только мой разум. А саму мою суть. Мою душу.
Сильная дрожь пробежала по телу.
Сердце колотилось о ребра, как безжалостный барабан в ушах, заглушая все остальное. Это было все, что я слышал: тук-тук-тук — неистовый, отчаянный ритм, кричащий мне бежать.
Но куда бежать?
Тишина лабиринта давила на меня, густая и гнетущая. Это не было библиотекой. Больше нет.
Это была тюрьма.
А я — ее узник, одинокий беглец в лабиринте, где любая тень могла стать моим палачом.
Продираясь сквозь свой страх, сквозь грызущую тревогу, скребущуюся в животе, я заставил себя идти вперед — лишь для того, чтобы упереться в тупик.
Я резко выдохнул, плечи поникли. Ну конечно.
Мои нервы оказывались таким же врагом, как и любые чудовища, скрывающиеся в этом богом забытом месте. Каждая мышца моего тела оставалась сжатой, напряжение гудело во мне, как перетянутая тетива лука. Мне нужно было продолжать двигаться, чтобы мыслить ясно.
Повернувшись на каблуках, я пошел обратно, сканируя взглядом бесконечные ряды книжных полок, пока не приблизился к очередной развилке. Налево или направо?
Взяв одну из своих драгоценных стрел, я выцарапал грубый крест на дереве ближайшего стеллажа, отмечая свой путь. Затем с размеренной осторожностью свернул налево.
Налево. Всегда налево. И каждый раз я вырезал крест на дереве ближайшей полки.
Я неукоснительно следовал этому правилу, пробираясь сквозь лабиринт, продвигаясь вперед, даже когда каждый поворот отсекал крупицы моего истощающегося терпения. Снова и снова тропа петляла, возвращалась назад, играла со мной, пока наконец — я не исчерпал все возможные пути налево.
И все же выхода не было.
В животе заурчало — жестокое напоминание о том, что, хотя мое тело спало где-то в другом месте, моя душа все еще испытывала голод.
Я не нашел в этом бесконечном лабиринте ничего, кроме деревянных книжных полок и непостижимого количества фолиантов, выстилающих их давящие стены. Ни еды. Ни воды. Ничего, что указывало бы на то, что я вообще должен здесь выжить, не говоря уже о побеге.
Затем я услышал еще одно рычание.
Но оно было не моим.
Звук скользнул сквозь тишину, низкий и гортанный, доносящийся сзади — с того пути, который я проигнорировал, с правого поворота, от которого отказался.
Медленно, осторожно я повернулся к нему лицом.
И то, что я увидел, меня совсем не обрадовало.
Химера гротескного вида. Существо, сшитое из кошмаров.
У нее были руки человека, но она использовала их как передние лапы, продвигаясь вперед на когтистых кистях. Голова была собачьей, ее морда подергивалась, втягивая воздух. Тело птичьим — сгорбленным и пернатым, ребра резко выделялись под гладким черным оперением. А ее хвост? Извивающееся, чешуйчатое чудовище, блестящее от влаги, словно только что вынырнувшее из глубин какой-то бездонной впадины.
Ее дыхание вырывалось тяжелыми, неровными хрипами. Голод в ее взгляде отражал мой собственный — но жаждала она куда более смертоносных вещей.
В горле пересохло.
Драться?
Бежать?
Или замереть?
Давай на мгновение обдумаем каждую возможность, Алекс...
Конечно, у тебя полно времени. Как раз достаточно, чтобы умереть в раздумьях.
Бежать тебе некуда. Позади тебя — череда тупиков. В буквальном смысле, в данном случае, если попытаешься.
Замереть? Тебя разорвут на куски. Зубами, когтями и кулаками, отдирая плоть от костей.
Драться? У тебя есть молитва. Вот и все. Одна-единственная, мимолетная молитва.
Я собрался с духом.
Это будет залитое кровью месиво, макабрическая картина.
Я потянулся к своему Арте — и улыбнулся.
Потому что теперь, стоя перед этой чудовищной мерзостью, я точно знал, кто здесь настоящий хищник.
— Я нарекаю: будь владыкою бумаги.
Слова Архидриады сорвались с моих губ, когда моя мана и миазмы вырвались наружу, накрывая лабиринт невидимой волной.
Книги вокруг меня пришли в движение.
Нет, они откликнулись.
Буря фолиантов сорвалась с полок, страницы трепетали, словно крылья, заполняя воздух циклоном пергамента и чернил. Тысячи. Каждая книга — уникальное оружие, орудие невообразимых масштабов.
Но я не был их истинным хозяином. Не до конца.
Я чувствовал это. Некоторые книги подчинялись, рассекая воздух, как стрелы, выпущенные из сотни луков. Другие хаотично дергались, игнорируя мои команды и вращаясь в непредсказуемых направлениях. Некоторые вообще отказывались двигаться.
И все же.
Инструмент есть инструмент.
У меня были секунды. Не минуты. Недостаточно времени, чтобы отточить контроль или выработать стратегию. Всего лишь секунды, прежде чем тяжесть Арте обрушится на меня самого.
Поэтому я ринулся вперед.
Книги нанесли удар.
Они обрушились на голову химеры, выкручивая ей шею под неестественным углом. Страницы хлестали по шкуре, кромсая перья и мех. Твердые обложки врезались в ребра, ломая кости под силой удара.
И все же —
Я чувствовал себя ужасно.
Мое тело кричало от боли.
Из носа хлынула кровь, теплая и быстрая, заливая губы медью. Зрение затуманилось, мир накренился под тошнотворным углом. Я переоценил свои силы.
Я уже чувствовал, как теряю контроль. Книги, которые когда-то следовали моим командам, теперь дрожали, замирая в воздухе. Некоторые просто падали. Другие начали бесцельно вращаться по орбите, словно забыв о своем предназначении.
У меня ничего не осталось.
Но я молился, чтобы этого оказалось достаточно.
Собрав жалкие остатки сил, я швырнул все вперед, погребая зверя под горой книг — сотни, а может и тысячи томов обрушились на него лавиной чернил и знаний.
Последним, что я увидел, был кружащийся хаос бумаги и крови, прежде чем меня поглотило небытие.
Я очнулся в своей кровати, жадно хватая ртом воздух.
В какой кровати?
Знакомый вид мотива с драконьей черепахой сказал мне все, что нужно было знать — поместье дяди Родрика. Но как? Я убил только... чем бы ни была та тварь. Мои пальцы сжались в кулак, ногти впились в ладонь, пока я пытался прийти в себя. Пытался дышать. Но не мог. Миазмы существа все еще цеплялись за меня. Я чувствовал это — как они въедаются в кожу, обвиваются вокруг моих костей, шепчут на задворках сознания. Они умоляли меня сохранить их, преобразовать, сделать своими. Это было насыщенно. Плотно. И все же... это было всего лишь существо Ранга D 1-1.
Этот кошмар.
Эта жуткая мерзость, собранная из худших мыслимых ужасов, — была всего лишь 1-1. И я отключился после того, как убил одного. Одного. Если эта тварь была одержимой книгой, это значило, что мне осталось... сколько еще? Сейчас меня это не волновало. Я обхватил себя руками в слабой попытке найти утешение, найти опору. Нашло ли меня что-нибудь еще в той тюрьме? В той тюрьме, в которой мне придется выживать каждую ночь. Мои глаза были широко открыты. Мое тело, однако... моя нижняя часть тела не двигалась. Я был в ловушке, прикован к кровати. Узник в собственной плоти. Мановый шок? Сонный паралич? Я не мог сказать наверняка. Темнота давила на меня, искажая очертания в моей комнате — книги на стенах, движущиеся тени мебели. Все умоляло меня бежать. Уйти прочь. Двигаться.
Мое тело отказывалось подчиняться.
Однако оно позволило мне кричать.
Вопить.
Первобытный звук вырвался из моего горла, рваный и безудержный, такой крик исходит откуда-то глубже легких — от самой души. В нем не было ни грации, ни достоинства. Он был животным.
Этого оказалось достаточно, чтобы призвать ночную прислугу.
Они вбежали, их лица выражали смесь беспокойства и откровенного ужаса.
Одна из служанок — самая юная, не старше меня — издала гортанный визг, уронив поднос, который несла. Звон металла о мрамор был оглушительным в этой тихой комнате.
Затем кто-то зажег фонари.
И я понял причину.
Черные и синие пятна были не только на моей одежде.
Они были на мне.
Они въелись в мою кожу, обвиваясь вокруг рук, груди, шеи — словно чернильные щупальца, зарывающиеся под плоть. Мои руки дрожали, когда я поднял их, глядя на жуткие кляксы, уродующие мою кожу. Миазмы. Они пропитали меня насквозь.
Нет — они пытались сделать меня своим.
Следующие мгновения слились воедино.
Кто-то — возможно, служанка — схватил меня за запястье. Мягкие, нежные пальцы впились в мой пульс. Проверяли, подтверждали, что я жив. Кто-то другой кричал. В комнату набилось еще больше фигур, их голоса наслаивались друг на друга в лихорадочном тумане. Я почти ничего не осознавал.
Но что я действительно осознавал, так это ощущение, ползающее под кожей.
Она чесалась.
Не снаружи. Внутри.
Будто тысяча крошечных игл пробиралась по моим венам.
Я попытался сесть, но мышцы не слушались. Тяжесть истощения — истощение маны? отравление миазмами? — вдавило меня обратно.
— Не двигайся, — скомандовал голос, строгий, но осторожный. Юная служанка. Определенно юная служанка. Мое зрение поплыло, когда я сфокусировался на ее лице, единственной реальной вещи в этом хаосе.
Я открыл рот, но не издал ни звука.
Словно мой голос был проглочен целиком.
Лицо служанки помрачнело. Ее руки двигались быстро. Влажная ткань стирала пятна на моем лице — по крайней мере, она пыталась. Чернильно-черные кляксы отказывались исчезать, сколько бы давления она ни прикладывала.
Я не просто был покрыт миазмами.
Я поглотил их.
Дядя Родрик прибыл последним; его присутствие разделило паникующую прислугу, как лезвие бумагу. Его взгляд скользнул по мне, и впервые в жизни я увидел в его выражении лица то, чего никогда не видел раньше.
Страх.
Не за себя.
За меня.
— Все вон, — приказал он, и его голос прорезал комнату. Никто не посмел ослушаться.
Юная служанка замешкалась: — Мастер Родрик, я...
— Вон.
На ее лице промелькнула искра неповиновения, но она поклонилась и ушла вместе с остальными.
Теперь остались только я и мой дядя.
— Александр, — пробормотал он, делая шаг ближе. Его рука зависла над моим плечом, словно он не был уверен, не обожжется ли он, если прикоснется ко мне. — Что, во имя всех лун, ты принес с собой?
— Значит, ты знал. — Мой голос был медленным, размеренным. Мой взгляд впился в него, ища хоть малейший проблеск вины. Но дядя встретил его лишь мягкой, понимающей улыбкой.
— Знал, — признался он спокойным, почти нежным тоном. — Я точно знал, что это за свиток. Я также знал о последствиях того, что позволю тебе прочесть его. Однако это место... это место — твоя идеальная тренировочная площадка.
— Дядя. — Мое дыхание было сбивчивым, тяжелым. — На меня охотились. Я был потерян. Одинок. Напуган. Ты спрашиваешь, что я принес с собой? Я принес боль. Страдания. Страх. Я не боялся темноты уже много лет, дядя. Много лет. И все же, когда я проснулся, я... — Мой голос сорвался, когда я сглотнул ком в горле. — Я видел, как в тенях что-то движется. Я думал, что книги живые, что в них кроются немыслимые демоны.
— Нет. — Его голос прорезал мои путающиеся мысли, твердый и абсолютный. — Я не о тех эмоциях, от которых ты страдаешь. Ты ведь даже не понимаешь, что только что произошло. Верно?
— О чем ты... — Мои слова оборвались, когда он указал мне за спину.
Я повернулся.
Яйцо.
Испещренное черными, синими, золотистыми и изменчивыми, похожими на чернила узорами, оно пульсировало присутствием, от которого по спине пробежала дрожь.
— Что. Ты. Принес. С собой? — рявкнул он.