Марика шагнула к Бестию без спешки, словно весь мир уже подстроился под её ритм.
Конь склонил голову, и она, ухватившись за луку и одним плавным движением легко подтянулась вверх. Для её роста движение выглядело почти невозможным, потому что Бестий был почти неприлично высоким, но он будто сам подался навстречу, корпус сместился, мышцы перекатились под кожей. Седло приняло её беззвучно, кожаные ремни тихо скрипнули, когда ведьма устроилась уверенно, как человек, знающий это место не первый десяток лет, проверяя баланс.
Конь фыркнул низко, гулко, признавая всадницу, переступил, проверяя равновесие, и тут же замер, собранный, тяжёлый, готовый сорваться по первому знаку.
Она расправила плащ, позволив ему лечь по крупу, и уже собиралась тронуться, как вдруг поймала взгляд Саэрина, тот самый, предупреждающий, колючий.
Марика обернулась.
— Ты же не думал, что я уеду одна? — бросила она через плечо.
Саэрин остановился, стиснув челюсть. Его хвост дёрнулся, это была привычка, которую он так и не вытравил.
И уже собравшийся буркнуть что-то язвительное, замер. Медленно выдохнул сквозь зубы и смерил Эрвика таким жёстким взглядом, что был красноречивее любого приказа.
— Садись, — рявкнул он юноше. — Чего замер, как на исповеди?
Эрвик вздрогнул, словно только сейчас вспомнил, что он здесь вообще-то телесный. Он метнулся к Маковке. На фоне Бестия она выглядела по-домашнему — Гнедая кобыла была куда ниже, терпеливо ждущая, как и раньше. Родная, привычная, из того мира, где лошади не выходят из тени и не смотрят так, будто знают твоё будущее. Она была на его фоне сухая, компактнее, из тех, что тянут телеги и носят хозяев годами, надёжная, приземлённая, привычная глазу любого деревенского парня.
Он ухватился за луку, неловко поставил ногу в стремя, замешкался, но всё же быстро забрался в седло. Колени сжали бока кобылы, пальцы стиснули поводья. Маковка лишь терпеливо фыркнула, принимая его вес, как принимала всегда, переступила, звякнула удилами, будто успокаивая и говоря: — «держись».
Марика щёлкнула пальцами. Щелчок пальцев прозвучал неожиданно громко.
Саэрин обернулся к Марике, закатил глаза так демонстративно, что Эрвик невольно отвёл взгляд, будто тот был свидетелем слишком личного.
Она поправила плащ, поводья, бросила короткий взгляд вниз.
— Саэ. — одного слова было достаточно.
Юноша невольно заметил, как тот, почти по-человечески, на долю секунды смущённо замялся, и только потом шагнул ближе к Бестию.
Он остановился, когда она наклонилась к нему. Пальцем коснулась его подбородка, приподняла лицо. Их дыхания смешались. Он замер, втянул знакомый аромат травы, дым, что-то тёплое и опасное.
Её губы были в волоске от его.
— Mutare vultum tuum… pro me, — прошептала она тихо, на латинском, как заклинание и как просьбу одновременно, почти касаясь губами его губ.
Он выдохнул, будто соглашаясь.
Тьма поднялась мгновенно, не сверху, а из-под кожи, из тени под ногами. Чёрные языки скользнули по его плечам, спине, обвили фигуру. Эрвик невольно отпрянул, чувствуя, как по позвоночнику пробежал холод. Через мгновение на земле стоял чёрный кот с одним белым ухом. Он встряхнулся, шерсть блеснула, и одним прыжком оказался в седле.
Марика встретила его мягким смешком. Ладонь легла на макушку кота и медленно прошлась вдоль спины до самого кончика хвоста. Движение было медленным, уверенным, таким, от которого даже самые гордые кошки тают, забывая о своём достоинстве. Тот выгнулся, мурлыкнув низко, вибрирующе, по-кошачьи искренне, и тут же улёгся, свернувшись между передней лукой седла и её телом, устроившись так близко, будто это было самым естественным местом на свете, доверчиво прижавшись.
Со стороны это выглядело… странно.
Эрвик поспешно отвёл взгляд, уставившись в гриву Маковки, уши вспыхнули жаром, щёки тоже горели, словно увидел что-то, на что смотреть не полагается. Смотреть на это казалось чем-то неприличным, хотя он и не мог объяснить почему.
Марика заметила. Конечно, заметила.
Она бросила на него невинный взгляд и слишком лукавую улыбку.
Когда он снова рискнул поднять глаза, Марика уже сидела ровно, почти невинно, лишь уголки губ выдавали лукавство.
Она повела поводьем. Бестий переступил с ноги на ногу, затем сделал круг, второй, словно они снова примеряли друг друга, вспоминая общий шаг. Земля под копытами глухо отвечала.
— Теперь слушай внимательно, — сказала Марика Эрвику уже другим тоном, без игры, лёгкость из голоса исчезла, уступив чёткости. — Времени у тебя до второго удара колокола. Обратно пойдёшь не туда, откуда приехал.
Она указала рукой между сосен.
— Видишь две берёзы? Светлые, как кости. Между ними начнётся узкая, старая тропа. Она выведет тебя к полю. Не выезжай под луну. Держись тени. Выйдешь к полю, остановись. Жди, пока облака её накроют. И только тогда во весь опор. Понял?
Эрвик сглотнул, затем кивнул. Губы его беззвучно повторяли маршрут, словно заклинание, шаг за шагом про себя: берёзы, тропа, поле, тень.
— Да… да, понял. — отозвался он послушно.
— Ты должен быть в поселении до окончания службы, — продолжила Марика. — Чтобы никто не заметил, что тебя не было. Если спросят где был, скажи, что ходил к дальнему хутору. Ничего больше.
Она посмотрела на него пристально, так, что у него внутри всё сжалось.
— И не геройствуй.
Эрвик кивнул ещё раз. Потом, уже собираясь тронуть Маковку, вдруг опомнился:
— А… — он замялся. — А что нам делать? Что передать старейшине Бренану? — вырвалось у него наконец.
Марика не ответила.
Бестий сорвался с места так, будто земля под ним исчезла. Грохот копыт разорвал тишину, воздух сжался. Тьма словно сомкнулась и через мгновение они уже исчезали в глуши леса, туда, где деревья стояли плотнее и темнее.
Эрвик остался один.
Он ещё секунду смотрел в ту сторону, затем резко встряхнулся, наклонился к Маковке.
— Ну… пошли, — выдохнул он, обращаясь скорее к себе, чем к Маковке.
Он стиснул поводья, вдохнул глубже и повернул Маковку туда, куда указала Марика. Кобыла послушно тронулась. Он шептал себе под нос её слова, словно молитву, и лес будто пропускал его.
Между берёзами он нашёл тропу, ту самую узкую, едва заметную. Лес расступился, и впереди открылось поле. Эрвик остановил Маковку в тени, как велено, сжимая поводья так, что побелели пальцы.
Луна вынырнула было из-за облаков и он замер, затаив дыхание, не выезжая ни на шаг.
Пока облака не сомкнулись вновь и тьма не стала гуще.
— Сейчас, — выдохнул он.
Тогда Эрвик наклонился вперёд и дал Маковке шпоры, и она рванула, унося его прочь от леса, прочь от ведьмы, прочь от правды, которая уже начала догонять, к огням поселения, к колоколу, к судьбе, которая уже начала свой отсчёт.
---
Колокол отзвучал давно, глухо, с надсадой, будто и сам устал звать людей туда, куда они шли не по вере, а по необходимости. Его гул ещё держался в балках, в камне, в грудной клетке, как послевкусие удара, от которого не укрыться.
Ночная служба была в разгаре.
Церковь в Алой Поляне была старая, приземистая, сложенная из тёмного камня, потемневшего от времени и копоти свечей, отполированного поколениями ладоней и плеч. Узкие окна почти не давали света, лишь тонкие полосы лунного серебра скользили по полу, смешиваясь с дрожащими огоньками восковых свечей. Низкие своды давили сверху, заставляя склонять головы, не из благочестия, а по необходимости. Воздух стоял тяжёлый: воск, влажная шерсть, земля, принесённая на сапогах, человеческое тепло, страх, давно ставший привычным и сладковато-едкий ладан, которым пытались перебить всё остальное.
Жители сидели плотно, как снопы после жатвы, ряд к ряду, как сидели уже много лет, не потому, что так было велено, а потому что так было безопаснее. Здесь не было случайных мест, каждый знал, где ему положено быть. Мужчины впереди, плечом к плечу, молчаливые, с застывшими лицами. Женщины чуть позади, с детьми, которых держали ближе к себе, словно могли спрятать от самого взгляда сверху. Старики ближе к стенам, опираясь на посохи и чужие спины и плечи.
Никто не шептался. Никто не крестился слишком усердно. Даже дети молчали.
Это была не вера.
Это была необходимость.
У алтаря под выцветшим знаменем с символом Верховного Храма Астеллара, стоял местный церковнослужитель. Низший клир, старый служка, по имени отец Ремигий, человек, который служил Богу больше по привычке, чем по рвению. Семьдесят с лишним лет, согбенная спина, руки, дрожащие не от возраста даже, а от постоянного напряжения. Его облачение было чистым, но застиранным до грубости, края истёрты. Он читал по книге, держа её слишком близко к глазам, голос его был хриплым, но ровным, это был голос человека, который всю жизнь учился говорить так, чтобы никого не задеть.
— …и да не будет пощады тем, кто отверг Свет, — монотонно тянул он. — Ибо магия есть искушение, а искушение есть путь к гибели…
— …и да сохранит нас Свет от заблуждений и соблазнов… — произнёс он, делая паузу ровно там, где делал её всегда.
Он читал знакомые правильные, а главное безопасные слова, цепляясь за них, как за поручень, и старательно не поднимал глаз, понимая кто стоит у стен.
По периметру, ровным строем, словно часть кладки, выстроились двадцать рыцарей ордена Астеллара, как на смотре.
Полные доспехи, отполированные до холодного блеска. Доспехи ухоженные, без излишеств, но явно не местной работы. Поверх кирас либо белые табарды, либо сюрко из плотной ткани. На груди и плечах вышитый знак Верховного Храма Астеллара: золотой солнечный диск с расходящимися лучами, рассечённый вертикальным клинком. Белизна ткани резко резала глаз, почти светящаяся в полумраке. Белый здесь был не цветом чистоты, а знаком принадлежности. Меткой.
Он был предупреждением.
Копья и мечи не в руках, но на расстоянии одного движения. Шлемы сняты, лица спокойные, холодные. Эти люди не молились. Они следили.
Они не двигались.
Не перешёптывались.
Даже не смотрели друг на друга.
Их присутствие ощущалось физически как нож у горла, к которому ещё не прижали, но уже положили.
Их взгляды медленно скользили по людям, отмечая лица, жесты, слишком частые вдохи, дрожь рук, взгляд, задержавшийся дольше, чем позволено.
У самых дверей, чуть в стороне от общего строя, стояли двое и они отличались даже от рыцарей.
Их невозможно было спутать с остальными.
Святой брат Каллен Морвейн стоял прямо, словно он был частью самой архитектуры храма. Молодой, не больше двадцати пяти. Спокойный, внимательный взгляд, держался так, будто церковь принадлежала ему по праву.
Свет от свечей мягко ложился на его идеальное лицо, подчёркивая почти безупречные черты: правильные черты, светлая кожа, аккуратно очерченные губы, светлые волосы, убранные назад простой лентой. Он выглядел скорее учёным или лекарем, чем человеком, за которым тянулась слава «святого брата» Верховной Церкви. В глазах ясных и спокойных отражалось пламя свечей, делая взгляд тёплым, почти утешительным.
Если смотреть издалека, ему хотелось верить. Он выглядел так, будто был создан, чтобы ему верили и именно это делало его опасным.
Он стоял, сложив руки, будто молился вместе со всеми. Взгляд его был опущен, почти белые пушистые ресницы отбрасывали тень. Но уши ловили каждый звук, каждый вздох.
— "Слишком много сердцебиений на один маленький зал," — мелькнуло у него в мыслях. — "И слишком много тех, кто ещё помнят, куда идти, когда болит."
Рядом с ним стоял Хеймдалль ван Роэн, казался вырубленным из другого материала, глава святого рыцарского отряда Астеллара.
Не просто рыцарь, магистр-командор ордена, человек, подчинявшийся напрямую храму и короне.
Хеймдалль наверное был старше Каллена от силы на пару лет, хотя это лишь на вид, но точно куда более прожитым. Выше Каллена, шире в плечах. Волосы тёмные, коротко остриженные, с осанкой воина, привыкшего командовать без слов.
Лицо резкое, собранное, с двумя заметными шрамами: один пересекал бровь, другой щёку, оставляя неровную белую полосу. Не уродующие, но подчёркивающие, что этот человек уже встречался с теми, кто не хотел склонять голову.
Его доспехи отличались: темнее, меньше украшений, больше следов использования, без табарды, только плащ с тем же знаком, но без золота, лишь вышивка серой нитью, но сидели иначе, как вторая кожа.
Он стоял неподвижно, руки сложены за спиной. В его взгляде не было религиозного экстаза, только расчёт.
Он не смотрел на людей.
Он оценивал пространство. Выходы. Расстановку. Людей, которые могли побежать и тех, кто мог сопротивляться.
— "Одна дверь. Узкие окна. Паника пойдёт вперёд, не в стороны," — отмечал он машинально в уме. — "Если что, десяти минут хватит… нет, даже пяти будет достаточно."
Когда отец Ремигий произносил очередную строку, Каллен чуть наклонил голову, словно прислушиваясь не к словам, а к реакции зала. Его взгляд мягко скользил по лицам прихожан, задерживаясь там, где кто-то опускал глаза слишком резко, где пальцы сжимались чуть крепче обычного.
Каллен чуть повернул голову, не глядя на него.
— Слишком тихо у них тут, — прошептал почти ласково Каллен, не поворачивая полностью головы. Голос его был мягко и даже ленив. — Для такого маленького места.
Хеймдалль ответил не сразу. Он скользнул взглядом по рядам, задержался на нескольких лицах, таких как старик с узловатыми пальцами, женщина, прижимающая к себе ребёнка, мужчина с упрямо сжатой челюстью.
— Тишина бывает разная, — сказал он вполголоса. — Эта выученная, значит, есть что скрывать.
Каллен едва заметно улыбнулся.
— Ты всё ещё видишь мир как поле боя.
— А ты всё ещё называешь это пастырской заботой, — сухо отозвался Хеймдалль.
И всё же между ними не было вражды. Их реплики ложились друг на друга слишком точно, так говорят люди, которые знают продолжение фразы ещё до того, как она произнесена. Как если бы их детство было в одном дворе, они имели общие уроки, общие наказания. Правда разные пути, но одна цель.
Каллен скользнул взглядом по рядам и остановился.
— Ты всё ещё веришь, что страх плохой учитель?
— Я верю, что страх делает людей лжецами, — отрезал Хеймдалль. — А лжецы плохо каются.
Каллен наконец повернул к нему лицо. В его глазах мелькнуло что-то холодное, не совпадающее с мягкостью черт.
— Зато они хорошо выдают других, — спокойно ответил он. — Особенно когда знают, что их дети сидят в первом ряду.
Хеймдалль сжал челюсть. Всего на одно мгновение он закрыл глаза.
— "Морвейн," — подумал он. — "Тот же взгляд. Тот же голос. И тот же дьявольский огонь, спрятанный под шелком."
Отец Ремигий сбился на слове, как раз заканчивая чтение и перекрестился.
Это было почти незаметно, простая запинка, дрожь голоса. Люди уже поднялись, почти синхронно для случайности, желая как можно скорее вернуться в свои дома.
Но Каллен сделал шаг вперёд, и служба словно сама уступила ему место. Он прошёл к алтарю через толпу спокойно, уверенно, будто делал это сотни раз. Встал так, чтобы его было видно всем.
Хеймдалль поднял руку.
Рыцари двинулись одновременно, даже неслышно, что было удивительно для их экипировки. Двое перекрыли двери, ещё четверо сместились к боковым проходам. Металл оружия негромко звякнул, единственный звук, который выдал движение.
Выходов больше не было.
Каллен обернулся к людям. Его лицо было светлым, открытым, создавая образ добрых намерений.
— Дети мои, — начал он, и голос его легко заполнил пространство, словно мягкая шёлковая ткань, — мы собрались здесь не случайно…
Старейшина Бренан сжал посох так, что побелели костяшки.
Он понял:
последняя охота начинается не завтра.