Верона медленно обвела взглядом затихшую толпу, а затем её глаза, темные и блестящие, как мокрый антрацит, вонзились в Марику. Она позволила тишине растянуться, наслаждаясь моментом.
— Ты говоришь о страхе, Плебейка? — Верона издала тихий, ядовитый смешок. — Ты говоришь о том, что нам суждено пасть? Как иронично слышать это от той, чья собственная Искра обратилась в пепел.
Она сделала шаг вперед, и её эфирные вороны на плечах согласно захлопали крыльями.
— Взгляните на неё! — голос Вероны окреп, зазвучав над холмом. — Она стоит здесь, поучая Первозданных, но внутри неё пустота. У неё нет Путеводной искры. Она пустой сосуд, оболочка без души, живущая за счет объедков чужой магии и своего жалкого «рукосуйства». Ты мертва внутри, Марика. И никакие травы этого не исправят.
Слова ударили Марику под дых. Это была правда, которую она прятала за грубой тканью и уверенным шагом.
Взгляд ведьмы на мгновение притух, плечи едва заметно поникли, а пальцы, сжимавшие медальон, ослабли. В этом мире без Искры она была не просто «плебейкой» — она была калекой среди атлетов.
По рядам Ковена прокатился гул, смесь отвращения и злого торжества.
Но тишина длилась недолго.
Тень у ног Марики вдруг вздыбилась, став густой и плотной. Раздался резкий звук рвущейся ткани реальности, и вместо маленького кота перед толпой вырос мужчина. Черные длинные волосы, кошачьи уши прижаты к голове, а хвост нервно бьет по сапогам.
Саэрин не просто встал рядом. Он собственническим, резким движением обнял Марику за плечо, почти силой отводя её себе за спину, закрывая своим телом от их взглядов. Его глаза горели неистовой, дикой яростью.
— Вы все, без исключения, надушенные куски дерьма! — прорычал Саэрин, и в его голосе слышалось кошачье шипение. — Сидите здесь в своем медовом закате и рассуждаете о душах? Да у Марики в кончике мизинца больше жизни, чем во всем вашем вылизанном Ковене!
Он оскалился, обнажая острые клыки.
— Вы презираете её за «грязь»? А хоть кто-то из вас ещё помните вкус настоящей земли? Вы помните, каково это, выть от боли, когда твой мир рушится? Вы боитесь её Искры? Нет, вы боитесь того, что она выжила без неё. А вы без своих Искр просто горстка пафосного мусора, который развеет первый же порыв ветра Морвейна!
— Довольно, падаль! — раздался резкий женский голос.
Из-за спины Вероны вышла Айла. Её кожа сияла серебром, а платье из лунного света казалось соткано из тумана. Рядом с ней, едва не задевая плечом, шел огромный мужчина с лицом зверя.
Это был Лоуэлл. Он был на голову выше Саэрина и вдвое шире в плечах. Грубая серая шерсть пробивалась сквозь ворот его кожаной безрукавки, а от него веяло запахом старой крови и мокрого пса. Одним мощным рывком он оказался перед Саэрином и схватил его за ворот рубахи, приподнимая над землей.
— Слишком много шума для того, кто должен был сгнить вместе со своей хозяйкой, — пробасил Фенрир. Его голос был подобен рычанию волка над добычей. — Ты такой же дефект, Саэрин. Ты тень без хозяина. Паразит, присосавшийся к этой беспутной девке.
Саэрин не попытался вырваться.
Вместо этого он вцепился когтями в запястья Лоуэлла, и их взгляды скрестились, как два клинка. Кот против Волка. Преданность против Рабства.
— Я живу, потому что она дала мне смысл, — выплюнул Саэрин прямо в лицо Лоуэлла. — А ты живешь только потому, что твоя госпожа еще не нашла тебе замену, драный ты Пёс. Ты подохнешь в тот день, когда она зевнет, а я буду стоять на твоей могиле.
Лоуэлл зарычал, его верхняя губа задралась, обнажая массивные зубы.
Марика почувствовала, как воздух вокруг них начал искриться от напряжения двух фамильяров, готовых вцепиться друг другу в глотки.
— Убери от него руки, — тихо сказала Марика.
В её голосе не было магии, но в нем было нечто такое, что заставило Айлу нахмуриться, а Лоуэлла чуть ослабить хватку и переключить внимание с Саэрина на Марику.
Марика не стала дожидаться, пока Лоуэлл разожмет пальцы на горле её спутника. Она просто посмотрела сквозь Верону, сквозь ядовитый блеск её эфирных воронов, и в этом взгляде не осталось ни боли, ни просьбы. Только ледяная пустота.
— Мы уходим, — негромко произнесла она.
Голос её был ровным, лишенным дрожи. Она коротко кивнула Саэрину, властный, сухой жест, не терпящий возражений. Марика развернулась на каблуках, и подол её дорожного плаща хлестнул по сочной траве, как хвост рассерженной змеи.
— Я предупредила, — бросила она через плечо, не замедляя шага. — Теперь это ваша тишина. Наслаждайтесь ею, пока она не начала пахнуть гарью.
Саэрин не сразу последовал за ней. Его пальцы, превратившиеся в когти, все еще впивались в запястья Лоуэлла.
Между ними искрило такое напряжение, что воздух вокруг двух фамильяров начал пахнуть озоном. Саэрин видел оскал волка, видел презрение в глазах Айлы, которая стояла чуть позади, сложив руки на груди и едва заметным движением брови приказав своему волку отпустить добычу.
Лоуэлл разжал хватку первым. Он сделал это с таким видом, будто выбрасывал кусок испорченного мяса.
Саэрин приземлился на ноги, встряхнулся, но его взгляд остался прикован к горлу Лоуэлла. Ему хотелось закончить это здесь. Вырвать это высокомерие вместе с кадыком.
— Саэ, — голос Марики донесся уже от края чистокола.
Он отступил. Медленно, шаг за шагом, пятясь спиной вперед, как хищник, который не доверяет стае. Саэрин видел каждое лицо в толпе: едкую усмешку Зоруса, безразличие Ольхона и ярость Вероны. Он ждал подлого удара, вспышки искры или тени, готовый перехватить её раньше, чем она коснется Марики. Но Марика шла вперед, не оборачиваясь. Её спина была идеально прямой, а шаг тяжелым и уверенным. Она не боялась их удара, потому что они уже ударили её в самое сердце, и второй раз это было невозможно.
Когда они скрылись за чертой поселения, над холмом повисла тягостная, липкая тишина. Ильмархи в небе замерцали тревожным багрянцем.
— Она никогда не приходила просто так, — раздался чей-то приглушенный голос в толпе. — Вспомните три года назад… когда начался мор в низинах. Она узнала первой и тут же сообщила нам.
— Может, стоит проверить завесу? — шепнула другая ведьма, поправляя расшитый звездами капюшон. — Морвейны… это имя не из тех, что произносят ради забавы.
Верона резко повернулась к шепчущимся. Её эфирные крылья расправились, накрывая толпу тенью, от которой по коже пробежал мороз.
— Достаточно! — её голос хлестнул, как бич. — Вы слушаете бредни калеки? Она ищет способ вернуть себе значимость, пугая нас тенями прошлого. Ковен Первозданных стоит на фундаменте, который не по зубам никаким церковникам. Возвращайтесь в свои дома. Собрание окончено.
Она говорила уверенно, но её пальцы, скрытые в складках шелка, мелко дрожали. Верона ненавидела Марику не за её «кустарщину», а за то, что Синяя Роза заставила её, великую Умбрастрелу, почувствовать мимолетный, липкий укол первобытного страха.
≈×≈
Прохождение сквозь арку обратно было болезненным. Ночной лес встретил их не медовым светом, а сыростью, запахом хвои и глухой, давящей тишиной. Мир за пределами Ковена казался серым и выцветшим.
Бестий ждал их точно там же, где они его оставили. Вороной конь лишь тихо фыркнул, когда Марика подошла к нему и прижалась лбом к его влажной морде.
Тишина была такой густой, что слышно было, как падает игла с сосны. Саэрин, оставшийся в человеческом облике, стоял в паре шагов. Его хвост неподвижно замер, уши были опущены. Вся его ярость выгорела, оставив лишь пепел и горечь. Он смотрел на Марику, на её поникшие плечи, и его сердце сжималось от невысказанных слов.
Они не проронили ни звука. Пауза казалось длилась вечность, медленная и тягучая, наполненная напоминанием их одиночества в этом мире.
Саэрин первым нарушил затишье. Он подошел к Бестию и одним плавным, сильным движением забрался в седло.
Он устроился чуть сзади в седле, освобождая место впереди себя.
— Садись, — тихо сказал он. Его голос больше не царапал, он звучал мягко, почти интимно. — Я поведу.
Марика подняла голову. В её глазах отражалась луна, холодная и далека, такая же, как и состояние её души.
Она молча приняла его руку и поднялась в седло, усаживаясь впереди Саэрина.
Теперь он был её опорой, его руки, сжимающие поводья, создавали вокруг неё кольцо защиты. Марика прислонилась спиной к его груди, впервые за долгое время позволив себе просто закрыть глаза и не быть сильной.
Саэрин пришпорил Бестия.
— Ты сделала всё, что могла, Мара, — произнес он, глядя на темные верхушки деревьев. — Теперь мы сами по себе. Как и всегда.
— Как и всегда, — эхом отозвалась она, и в этом звуке было больше усталости, чем надежды.
Бестий сорвался в галоп, унося их обратно к Алой Поляне, туда, где их ждал Каллен Морвейн и правда, которую Ковен предпочел не замечать.
×━─━─━━─×
В доме, где находился старейшина Бренан и недавно прибывший Эрвик, пойманный в железный кулак Ван Роэна и чары ядовито-сладкой улыбки святого брата Морвейна, время застыло, превратившись в густую смолу. Свет единственной свечи на столе дрожал, бросая длинные, уродливые тени на стены. Эрвик сидел в углу, сжавшись на низком табурете. Он чувствовал себя пойманным зверьком, который наблюдает за тем, как охотники не спеша точат ножи для его разделки.
Хеймдалль действовал с механической, пугающей точностью. Он не смотрел на заложников, для него они были лишь деталями интерьера. Командор проверял свое снаряжение. Раздался резкий, сухой звук: это сталь скользнула по стали. Он вытащил меч из ножен ровно на три пальца, проверяя легкость хода, и так же бесстрастно вернул его на место.
Глухой щелчок отозвался в зубах Эрвика.
Затем Хеймдалль взял со стола свой шлем. Тяжелое, закрытое забрало с узкой прорезью для глаз превращало человека в безликое изваяние войны.
Когда он надел его и затянул ремешки на подбородке, голос командора зазвучал иначе, глухо, с металлическим рокотом:
— Периметр чист. Мои люди на позициях. Если она придет не одна, церковь станет братской могилой.
— Не будь таким мрачным, Хеймдалль, — отозвался Каллен.
Святой брат сидел за столом напротив Бренана, но его мысли были далеко.
Он смотрел на перчатки, выложенные им на стол.
Они выглядели инородно даже в этом суровом окружении. Сшитые из непонятной кожи, они имели странный жемчужный отлив, а на костяшках были вшиты пластины из потускневшего золота, покрытые вязью микроскопических рун.
Каллен медленно натянул левую перчатку. Кожа плотно обхватила его тонкие пальцы, и руны на золоте на мгновение вспыхнули тусклым, болезненно-желтым светом.
— Эти крошки помнят еще те времена, когда ведьмы не прятались по норам, а горели целыми садами, — прошептал он, любуясь своей рукой.
На его лице расцвела та самая довольная, почти нежная ухмылка, от которой у старейшины Бренана по спине пополз ледяной пот. Это не была улыбка праведника. Это был оскал гурмана перед изысканным блюдом.
Каллен надел вторую перчатку и сжал кулаки. Раздался странный звук, не скрип кожи, а как будто тихий шепот сотен голосов, мгновенно стихший.
— Знаешь, старейшина, — Каллен поднял взгляд на Бренана, и его глаза в неверном свете свечи показались совершенно прозрачными. — Ваш «охотник» совершил большую ошибку. Он принес мне то, что поможет выжечь саму память о вашей Синей Розе.
Он перевел взгляд на Эрвика. Юноша задрожал под этим вежливым, изучающим взором.
— Ты ведь видел её, мальчик. Видел, как она шепчет свои грязные слова. Скажи, она обещала тебе спасение?
Эрвик открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Горло словно забило сухим песком.
— Молчание это тоже ответ, — кивнул Каллен, вставая. Его движения стали хищными, пружинистыми. — Хеймдалль, выводи их.
Командор шагнул к Эрвику и, не тратя слов, рывком поднял его на ноги за шкирку, как котенка.
— Шевелись.
Они вышли на крыльцо. Эта ночь в Алой Поляне была неестественно тихой. Ни лая собак, ни стрекота сверчков. Только глухой, ритмичный стук сапог двух рыцарей, патрулирующих улицы.
Воздух был холодным, и Эрвик увидел, как из темноты, со стороны церкви, медленно наползает туман.
Каллен остановился на верхней ступени, сложив руки в своих необычных перчатках на груди. Он смотрел в сторону леса, туда, где за Маковым полем начиналась территория ведьмы.
— Она близко, — произнес он с предвкушением. — Я чувствую, как рвется ткань.
Хеймдалль встал чуть позади, его рука лежала на рукояти меча. Он был готов. Стальной пес, ждущий команды «фас».
— Помни, Морвейн, — приглушенно раздалось из-под шлема командора. — Нам нужна она живой. Хотя бы голова.
Каллен лишь тихо рассмеялся, и этот смех, лишенный тепла, утонул в тумане, который уже начал лизать сапоги застывших на крыльце людей.
— О, она будет жить, Хеймдалль. Ровно столько, сколько нужно, чтобы проклясть тот день, когда она решила, что может играть с огнем Астеллара.