Огромное поле, забитое пластами из сотен трупов. До боли сюрреалистичная картина. Небо серое, солнце будто светит даже не вполсилы.
Кровь. Грязь. Вонь. Умершие.
Делаю неловкий шаг и подскальзываюсь на трупе, падаю навзничь, прямо рядом со случайным телом. Лицо мертвеца кажется каким-то нереальным, но при этом смутно знакомым.
Остекленевшие глаза смотрят точно на меня сквозь скрученный шлем. Забрало оторвано и наверняка валяется где-то в этой мясной куче.
Пытаюсь встать, но снова жалко подскальзываюсь. Падаю точно на торчащий обломок клинка. Лезвие рассекает левую часть лица — от щеки до уха. Откатываюсь прямо по зловонной жиже из крови и ещё… даже думать не хочу.
Хриплю, мычу. Руки, покрытые отвратной смесью, прижимают рану, будто стараются вдавить висящую плоть обратно, туда, где ей и место.
Невольно жмурюсь. Из-под век катятся слёзы. Зубы сжаты до треска.
Проклинаю день, когда взял в руки меч. Проклинаю графа родных земель.
Проклинаю себя за то, что решил снять мешающий дышать шлем.
Проклинаю себя…
Медленно открываю глаза. Мутный от слёз взор ловит серое небо и нависший надо мной силуэт.
Пару раз моргаю.
Спохватившись, хочу вскочить, однако мою шею быстро знакомят с чёрным как смоль сапогом. Вздох бессильно застревает на пути к лёгким.
Пытаюсь сдвинуть ногу — бестолку.
Ерзаю, перебираю ногами, расталкивая умерших, скольжу, разбрызгиваю в стороны всплески зловонной жижи.
Давление — как под весом сотни, а то и двух человек. Только и остаётся, что держаться за обувь, которая уже оставила на мне чёткий, грязно-багровый след.
Человек, что сейчас довлеет надо мной, выглядит как тот противник, которого не зазорно бояться и остерегаться.
Высокий, даже несмотря на то, что чуть горбится, дабы смотреть точно в мои испуганные глаза.
Вместо полноценного доспеха в некоторых местах на теле плотно закреплены пластины из чёрного металла. Броня с трудом скрывает мощный мышечный каркас.
На лице сидит неполная маска, выполненная в виде обезумевшего лица с вороньим клювом. Она полностью закрывает лоб и немного глаза. Прорезей для глаз нет, отчего тот постоянно смотрит исподлобья — с какой-то буквально душащей угрозой.
Образ его был туманным и трудно различимым, как и всё здесь, но вот глаза…
Тёмные, почти пустые, они выделялись как два чётких чернильных пятна на листе белоснежной бумаги.
Не сводя с меня взгляд, он чуть двинул рукой, хватая часть чего-то невидимого, висевшего рядом. Стоило ему сжать пальцы, как в его ладони удобно осела тяжёлая на вид рукоять.
Он нерасторопно потянул её на себя.
Мои глаза округлились, зрачки сузились, сердце забилось быстрее, боль притупилась.
Я заёрзал пуще прежнего. Кряхтел, стуча по ноге без всяких подвижек. А нависший надо мной уже вытянул откуда-то из воздуха длинный и тяжёлый на вид клинок. Идеально прямой.
Одной рукой он держал меч, который я, вероятно, и поднять не смог бы, легко прокрутил его, мимоходом разрубив пару тел, не замечая ни доспехов, ни кольчуг, ни плоти, ни костей, и оставил на сырой земле короткую борозду, что быстро заполнилась ручейками крови.
Кончик клинка тяжело опустился на уже раненую часть лица. Остриё легонько поцеловало меня чуть выше глаза — у брови. Я в последний раз попытался дёрнуться, но стоило лезвию коснуться меня холодным заточенным металлом, как я замер. Тело отозвалось мурашками и лёгкой дрожью.
Нависшая фигура чуть надавила на рукоять, раскрасив кожу. Кончик ушёл чуть вглубь.
Я болезненно всхлипнул, прекрасно осознавая ужас своего положения. В панике схватился за клинок голой рукой, сжал его так сильно, что рассёк ладонь. Выставил свободную руку перед собой — конечность предательски задрожала.
Я снова всхлипнул, в этот раз жалобно, умоляюще, и тихо заговорил, взывая к пугающему силуэту и глядя точно в его безучастные глаза:
— П-постой… — я невольно сжал трясущуюся руку в кулак, пытаясь унять её дрожь. — Не… не убивай.
Тишина.
Секунду спустя он надавил чуть сильнее и медленно двинулся вниз, рассекая моё лицо, как плуг — землю. Меч прошёлся точно по центру глаза и шёл всё ниже — к челюсти, превращая и так уродливую рану в крестообразное увечье.
Я трясся, бился на земле. Попытка отвернуть лицо привела лишь к тому, что ближе ко рту рана из ровного сечения превратилась в ещё более рваную мясную кучу. Я плакал, кричал, хрипел, выплёвывая затёкшую в рот кровь, пытался бить его — скорее чтобы отвлечься от боли, чем надеясь как-то задеть.
Он остановился у самого конца моей челюсти.
Я затих. Насколько это было возможно.
Он медленно вытянул меч и отодвинул его от моего лица.
Всхлипывая и булькая кровью, я промямлил:
— Отпус…
Резкий удар точно в область раненого ока.
Я резко открыл глаза, вскочил со стула, повалив его на ковёр.
Всё тело в холодном поту. Испуганно оглядываюсь.
Стол, пачка бумаг, с которой я так и не ознакомился, книжные полки и недопитый бокал вина.
Это кабинет. Мой кабинет.
Тяжело дышу, приходя в себя. Сглатываю. Чуть пошатываясь, поднимаю стул и ставлю его привычно за рабочее место, затем залпом допиваю багровый напиток.
Левая часть лица отдаёт неумолимой, постоянной болью. На автомате пытаюсь коснуться района дискомфорта, но пальцы упираются и скользят по гладкой поверхности.
Полумаска.
Сажусь и быстро снимаю её, откладывая на тот же рабочий стол. Стягиваю белые перчатки и сильно прижимаю руку прямо в область глаза, опираясь о колено. Надавливаю — боль чуть притупляется. Сижу так ещё пару минут, пока ощущение не становится терпимым.
Отодвигаю руку.
Тяжело дышу, согнувшись на стуле: локти упираются в колени, само тело и голова опущены максимально низко.
«Опять».
Протираю лицо правым предплечьем, с помощью сиреневой мантии.
«Опять этот кошмар. Столько лет прошло, а я…»
Не глядя, нащупал на столе пустой бокал, поднёс ко рту. Не почувствовав желанный вкус, в ярости — скорей на самого себя — отбрасываю стеклянное изделие прочь, в стену.
Стекло разлетается по полу, на ковёр, за книжные полки.
— Чёрт… — тихо говорю я, не поднимая головы. — Ты трус. Как был мелким трусом, так им и остался.
Сжимаю кулаки до боли, но вскоре расслабляю их в неком принятии.
— Трус. Тряпка. Слабак.
Протяжно выдыхаю.
Откидываюсь на стуле. Чуть поворачиваю его лёгким рывком, дабы взглянуть в окно.
Небо без единого облачка, светлая луна, освещающая простирающийся вдаль город. Всё это смазано и странно расположено.
Левый глаз не в силах показать что-то кроме смазанных очертаний. Взгляд на луну — то же самое, что олово в глаза.
Лишь боль и разочарование.
Целое око не в силах работать за двоих, поэтому всякое ощущение глубины, расстояния требует странного поворота головы, как у птиц.
Красивый пейзаж? Нет. Всё равно что холст с кучей случайных красок. Неразборчивый и бессмысленный. И ещё приносящий боль своим свечением.
Прикрываю ноющий глаз рукой. Встаю и зашториваю проём, снова опускаюсь на место.
Вновь откидываюсь и прикрываю глаза.
«Хоть в этот раз. Можно мне просто поспать?»
Тук-тук-тук-тук.
Открываю глаза. Свет валит сквозь прорезь в шторе. Стук из-за двери продолжается вместе с неразборчивым голосом за ней.
Протираю глаза, поворачиваю стул в привычное рабочее положение.
— Войдите.
Стук продолжается.
— Войдите!
Очередной удар.
«Он что, не может дверь от… А. Точно».
Всё ещё сонно протираю глаза, затем встаю и не спеша двигаюсь к двери. Со щелчком открываю замок и, уже на полпути обратно, громко говорю:
— Открыл!
Не оборачиваясь, подбираю маску, надеваю её и усаживаюсь на место лицом к двери.
В помещение уже вошёл молодой парень лет девятнадцати, в выглаженной до идеала рубашке и бежевом жилете с брюками такого же цвета.
Он аккуратно закрыл за собой дверь, не выпуская из рук кипу бумаг, затем повернулся ко мне.
— Доброе утро, господин директор, — немного неуверенно проговорил он.
Хотя его неуверенность объяснима: сегодня я выгляжу особенно раздражённо. Так и не смог нормально поспать, проснулся ещё раза два за ночь.
Я кивнул, приветствуя его.
— Доброе, Альберт.
Он приблизился к столику, аккуратно вытянул из кипы одинокий листок и положил его передо мной.
— Это траты за прошлый месяц.
Я кивнул.
Он снова вытянул ещё один листок.
— Йозеф жалуется, что вы не выплатили ему зарплату.
Я чуть наклонил голову.
— Это кто?
— Это тот, кто отвечает за чистоту в академии, господин директор.
Я пару раз моргнул.
— Так он же умер.
Альберт отрицательно качает головой.
Я ещё пару раз моргаю, затем коротко вздыхаю.
— Да. Неловко. Выплатить ему зарплату и передай мои извинения.
Альберт вновь кивает и тянется за следующим листом.
— Повар…
Ещё один лист.
— Сегодня на тренировочной площадке…
Ещё.
— Оборудование…
Ещё. Ещё. Ещё.
— Завтра набор первокурсников.
Я чуть кашляю, выходя из транса.
— Погоди. Сегодня…
Альберт прерывает меня на полуслове:
— Воскресенье, господин.
Замираю, затем бессмысленно перекладываю листы, переворачиваю их, постукивая ими по столу и собирая в ровную кипу.
Откладываю пачку.
— Воскресенье, значит, — откидываюсь на стуле, постукиваю пальцами по подлокотнику. — Будь добр, распорядись, чтобы Йозеф, раз уж он жив, убрался у меня в кабинете.
— И как там рабочий состав?
Альберт неуверенно качает головой.
— Ну-у… удовлетворительно, господин.
Пару раз отчётливо стукаю по подлокотнику.
— Список поступающих?
Альберт аккуратно укладывает на стол крупную кипу.
— Это всё.
Я киваю, беря список.
— Больше, чем в прошлый раз, — чешу висок. — По предварительным оценкам, сколько пройдут?
— Меньше трёхсот, господин директор.
Удивленно приподнимаю бровь.
— Так мало? Хотя… в позапрошлом было двести.
Захлопываю кипу, затем пару раз хлопаю ладонями по столу.
— Что же, — приподнимаясь с места, — пойдём пройдёмся, проверю, как там наша обитель знаний.