Ступаю из кареты.
Целый глаз чуть закручивает окружение. Малость давлю на маску, притупляя боль от старой раны.
— Возница превзошёл себя.
Следом почти буквально вываливается Альберт. С трудом сохранив достойный вид, аккуратно перебирая ногами, движется за мной.
Преодолеваем часть брусчатки и останавливаемся у небольшого подъёма из пяти длинных ступеней. Гигантские литые ворота с глубоко посаженными гравюрами. Они плотно закрыты и дразняще играют бликами — один из которых бьёт мне чётко в глаз.
Слегка жмурюсь.
— Господин Директор! С возвращением!
Приподнимаю голову вверх, в сторону голоса, что исходит из окошка над самыми вратами. Моргаю, борясь с лёгкими лучами. Пытаюсь разглядеть говорящего, но без толку.
Делаю короткий жест.
— Понял! — выкрикивают сверху. — Одну секунду!
Мгновенье — и проход с протяжным скрежетом раскрывается дверями внутрь.
Не жду полного открытия. Поднимаюсь по лесенке и вхожу в прорезь.
Вступаю на зелёный ковровый язык.
Внутри — широкий коридор с высокими каменными сводами, что уютно нависают, не давя, а скорее укрывая.
Сквозь разномастные по размеру витражи приятно льются лучи великого светила, падают на пол, тот же ковёр, стены. Красиво размываются по поверхности, лишь изредка свет исчезает из-за проходящих облаков.
Уже через пару минут встаю на раскидистую платформу, что по углам схвачена массивными цепями.
Альберт, стоящий ближе к центру, давит на шарообразный выступ. Тот податливо уходит глубже, и вместе с этим стальные узы с тяжёлым гулом начинают тянуть плиту вверх.
Рычание механизма, скрежет, громкое бряцание гигантских цепей сливаются в одно.
Спустя пару мгновений молчаливого движения, в платформе что-то коротко щёлкает, и центральный шар выдвигается обратно, а подъёмник замирает.
Решётка, отделяющая этаж, медленно отъезжает.
Наконец выхожу, пару шагов — и замираю в центре прохода. Где-то там, в отдалении, мой кабинет.
Тяжёлый выдох.
«Плохо…»
Медленно массируя целый глаз, разворачиваюсь на пятках и снова иду.
Коротко кидаю:
— Принеси еще и отчёт за прошлый набор.
Альберт быстро кивает, угукает и уходит в противоположную сторону — в канцелярию.
Несколько метров спустя.
Ручку - дёрнул.
Дверь - открыл.
Стул - отодвинул.
Бокал - поставил.
Вино - налил.
Выпил.
Упал на сидушку, медленно скатился ниже, так что затылок коснулся центра спинки.
Прошёлся языком по губам, собирая последние отголоски вкуса.
Я закрыл глаза и на пару секунд позволил тишине кабинета опоясать мой разум. Только тиканье старых часов и собственное дыхание.
Вошёл Альберт.
Мгновенно избавляюсь от накатившей меланхолии.
Он аккуратно укладывает бумаги на стол передо мной, потом чуть отходит назад и ждёт.
Первый лист.
Тихо цокаю.
«Надоела вся эта волокита».
Пытаюсь вчитываться, но не получается. Слова смешиваются в странную какофонию символов, будто теряя смысл.
Протяжно фыркаю.
Откладываю отчет.
Следующий. Ещё. Ещё. Ещё.
Сминаю лист и отбрасываю на стол. Провожу руками по лицу, маске, затем просто опускаю их на подлокотники.
Не мигая пялюсь на Альберта единственным глазом.
В привычной манере чуть поворачиваю голову набок.
Вижу, как он слегка переминается с ноги на ногу — незаметно, но не для меня.
«Так очевидно, даже с одним глазом».
Будто вижу сокращение мышц, натяжение сухожилий, поток крови, слышу её журчание.
«Хотя нет, это моя».
В ушах гудит, калеченый глаз пульсирует. Невольно хмурюсь.
— Уйди, — в унисон с поднятием ладони проговариваю я.
Альберт мелко кланяется и быстро удаляется.
Поднимаюсь, запираю за ним дверь, снимаю маску, кладу на стол, перед этим зашториваю окно.
Прикрыв лицо руками, опираюсь локтями о стол со стороны входа.
Глаз пульсирует вместе со всем шрамом.
Чуть переваливаюсь через рабочее место и вытягиваю из-под стола открытую бутылку вина.
«А говорили, дождя нет».
Прислоняюсь к горлышку, запрокидываю голову и жадно выхлёбываю содержимое до самой последней капли.
Боль чуть тупится.
Бутылка беззвучно падает на ворс ковра и более не движется.
Солнце ослабляет свой прибой, лучи тускнеют, пока не сменяются серостью.
Гром. Молния. Дождь.
Мелкие капли ритмично постукивают по стеклу, стекают ручейками.
Кулаки сами собой сжимаются. Пальцы впиваются в кожу.
Слегка прыснув, чётко выговариваю:
— Подачка.
Сажусь на своё место.
Шрам ещё гудит, но после вина терпимо.
Беру скомканный лист, распрямляю, откладываю.
— Так, — поправляю ворот мантии, — дальше.
«Статистика экзаменаторов».
Быстро пробегаюсь по именам сверху вниз.
«Грин».
На месте фамилии стоит прочерк.
Чуть правее — сухие данные: шестьдесят три процента поступающих выбрали Грина для прохождения вступительного испытания.
Киваю.
«Вполне ожидаемо, стоит его разгрузить. Правда как? Нанять ещё одного?»
Средний и указательный пальцы ложатся на переносицу, потирают её.
«Ладно. Позже решу».
Цепляюсь за следующее имя.
«Юрия Ригер».
Тридцать семь процентов.
Она предпоследняя в списке.
Опускаюсь в конец.
«Айзек Сик».
Одна десятая процента.
Хмурюсь. Склоняю голову набок.
«Чего?»
Присматриваюсь, переворачиваю лист, перечитываю.
«Альберт что-то напутал?»
Снова прохожусь по списку.
— Трое, — говорю я с лёгкой хрипотцой в голосе, — работают по сути двое.
«Хотя у Айзека в основном другие обязанности».
Чуть покачивая головой, откладываю лист.
Вновь откидываясь назад, в голове ни единой мысли — просто полная безмятежность, поддерживаемая лёгкой ритмичной болью.
«Ладно. Дальше».
День проходит обыденно.
Перебираю документы, подписываю, отклоняю, сравниваю. И так по кругу.
Взять. Подписать. Отложить. Подписать. Отклонить. Подписать. Подписать. Подписать.
Уже давно прошли поминки солнца, обёрнутого в саван дождевых туч.
Поворачиваюсь к окну.
Ни один, даже слабый, солнечный лучик не бьёт сквозь шторы.
Вздыхаю.
Ставлю последнюю подпись и печать сверху.
Откладываю документ, неспешно откидываюсь в привычной манере.
Спать, сидя на стуле, — не лучшая идея. Но привычке, что давно въелась в мозг, плевать на правильность.
«Завтра нужно будет встать пораньше. Хотя… ладно, неважно».
Пара минут тихого, постоянного дыхания. Глаза сами собой смыкаются, даже не замечаю, как проваливаюсь в сон.
Зной от сотен тел, кольчуга трётся о сталь брони.
— Дугой! — короткий властный окрик проносится над построением.
Мы медленно, слегка неуклюже расходимся, как и велит приказ.
С каждым шагом перемешиваю грязь, жмусь плечами с другими солдатами.
Дёргаю кольчужный койф, слегка поправляю, дабы удобней лежал под шлемом.
Толкучка наконец завершается. Останавливаемся точно так, как и требовалось.
Взгляд невольно цепляется за фигуру, возвышающуюся в центре организации, на резвом коне, что то и дело переступает на одном месте.
Граф.
Полный доспех. Забрало — «свиная морда» — поднято. На поясе висит грушевидная палица со страшными и тяжёлыми на вид выступами.
Трудно разобрать лицо, единственное, что получается разглядеть, — усы, чёрные и густые, лезущие прямо в рот.
Он размеренно гладит их, глядя в сторону, откуда должен явиться противник.
— Блять… тихо… тихо… — бормочет кто-то рядышком.
Поворачиваю голову чуть в сторону.
Мой боевой товарищ сжимает в руке одноручный меч, точно как у меня и всех остальных.
Он нервно переминается, вертит рукоять, несколько раз перехватывает её поудобнее.
Один из солдат замечает его неуверенность — старый вояка, седой, истерзанный клинком, уже, видимо, давно не боящийся отправиться на ту сторону.
Старик прихватывает его за плечо, потряхивает, что-то ободряюще приговаривает на ухо. Парень даже не смотрит на него, взгляд направлен в землю, лишь кивает для вида.
Я наконец отворачиваюсь.
Глаза опускаются на собственные руки — дрожь. Неумолимая.
Я и забыл, что для меня это тоже впервые.
Сжимаю рукоять до боли, но это не отменяет мандраж.
— Приготовиться! — выкрикивает граф, вскинув руку вверх.
Ропот в строю резко затихает.
Я слегка приподнимаюсь на носках и подаюсь немного вперёд, желая разглядеть то, с чем придётся иметь дело.
Однако.
Ничего.
Ни тряски от ритмичных шагов вражеских сапог, ни стрел, ни оскорблений с той стороны.
Лишь одинокая фигура, что неотвратимо движется на нас.
Один на две тысячи.
Тут же прокатывается новая волна шёпота.
— Что за бред?
— Он реально один?
— Смотри! Смотри! Чё за хер?!
Воины переговариваются, некоторые посмеиваются, кто-то просто в недоумении молчит — я в их числе.
Лишь граф хмурится. Он слегка подёргивает коня и трусцой движется параллельно построению, попутно громко и чётко говоря:
— Один! Всего один выродок, которого нужно убить! Вам это под силу, под силу ведь, а?!
Большинство солдат взрываются криком, несколько откровенно смеются над абсурдностью ситуации. И граф не пропускает это мимо ушей.
— В этом нет ничего смешного! Даже самый тупорылый стратег не отправит одного человека против двух тысяч!
Он слегка придерживает окрик, поворачивается в сторону силуэта, что стал лишь ближе, затем продолжает:
— Поэтому будьте аккуратней! — его конь вместе с ним повернулся к нам.
Он в последний раз оглядел людей, дёрнул палицу и закричал:
— Помните, зачем мы это делаем! Наш дом! Наше будущее! Наше…
Отвратный треск.
Огромный клинок в полёте рассекает череп графа вместе с шлемом, кольчугой, усами.
Верхняя часть головы взметается вверх.
Конь ржёт и встаёт на дыбы, скидывая бездыханное тело в грязь.
Я смотрю на это с немым шоком.
Тёмный клинок резко поворачивается в воздухе и плашмя бьёт ездовое животное по морде. Коня отбрасывает, словно тот и не весит своих килограммов.
Контуженная туша падает точно на промедлившего солдата — точнее, на его ноги, — придавливая, ломая, принося адскую боль и осознание неминуемости смерти.
Тем временем меч делает ещё один оборот, затем резко замирает, смахивая кровь, и делает проворот в обратном направлении.
Оружие мгновенно разделывает двух бедолаг передо мной.
Короткий вдох.
Ещё один.
Сердце замедлилось в миг.
Сдавленно выдыхаю, резко падаю. Снаряжение бряцает от удара об землю, а ужасающий клинок с кровожадным гулом проносится надо мной и прорубается сквозь менее расторопных сослуживцев.
Переворачиваюсь на живот, чуть приподнимаюсь, стараюсь вдохнуть — воздух комом в горле. Стараюсь, но по итогу срываю шлем.
В нос бьёт из ниоткуда появившийся смрад, хотя сейчас это последнее, что меня волнует.
Чувствую, как кто-то хватается за мою кисть.
Кидаю взгляд вбок.
С трудом осознаю общность этого месива с таким понятием, как «лицо»: скошенная набок челюсть, разделённая надвое левее от центра, с багровыми от крови зубами, верхняя часть рта лишена кожи, из-за чего виднеется уничтоженное нёбо, без конца изливающаяся кровью и пенящаяся слюной.
Отдергиваю руку, в панике падаю на спину, ползу назад, но упираюсь в кучку трупов, из которой, словно насмехаясь над моей трусостью, выскальзывает рука и легко проходится по моему лицу, оставляя багровый мазок.
Невиданная мною доселе жестокость, осознание собственной беспомощности, чувство приближающейся смерти в совокупности с бесконечными воплями, в которые вложены идентичные моим чувства, — для меня оказывается последней каплей.
Тело скручивает, блюю, разбавляя озерца крови на земле. Пару секунд страдаю по воле спазмов, но в конце концов отпускает.
Сплевываю, глотаю воздух. Слегка приподнимаю голову, гляжу вперёд.
Кошмарный силуэт, ответственный за эту резню.
Кровожадный клинок мечется от человека к человеку, от тела к телу, давно посеяв смуту и ужас, однако, по-видимому, ему это показалось малым.
Его рука легла на воздух с правой стороны от него.
Он сжал его, сдавил словно что-то осязаемое и дёрнул на себя.
Я только и смог глухо выдавить:
— Клинок… Ещё. Ещё один…
Паника как мать к груди прижала так, что не вздохнуть. Защитить меня старается — открыть глаза на верный путь, и у неё получается.
Подрываюсь, бегу прочь от него, назад, плевать куда — лишь бы скрыться, зарыться поглубже и носа не высовывать.
Бегу.
Но вскоре замедляюсь, а потом и вовсе замираю рядом с десятком таких же, как и я.
Мы молча пялимся на олицетворение безысходности.
Первый меч кидает из стороны в сторону с очевидным намерением убить любого, кто убежал достаточно далеко от поля боя.
Сердце пропускает удар.
Оборачиваюсь.
Монстр выпускает рукоять. Лезвие почти касается земли, но за мгновение до удара останавливается, взмывает параллельно земле и на полной скорости несётся.
К нам.
— Сзади! — выкрикиваю я.
Страх, желание жить сильней любых моральных ориентиров.
Дергаю стоящего справа, за ворот к себе.
Парящий клинок выполняет молниеносный разворот. Человеку напротив лезвие мгновенно снимает скальп, и в тот же миг гарда, что изначально предназначалась моему черепу, врезается в мой живой щит.
С дьявольским хрустом, звуком разрыва металла его голова практически лопается.
Столь сильный удар валит сослуживца и меня в придачу.
Его чело ложится точно поверх моего, заливая глаза содержимым организма.
Затем на меня падает ещё один труп, затем ещё и ещё. Только и успеваю вскинуть руку к безразличному небу, прежде чем окончательно отрезают свет.
Дергаюсь.
Резко подаюсь влево и падаю на ковёр, руки автоматически закрывают увечный лик.
Пару секунд на осознание. Отодвигаю ладони и устало переворачиваюсь на спину.
Лицо, лоб блестят от пота.
Тянусь к краю стола, хватаюсь, тяну и усаживаюсь на ковре.
«Набор?»
Всматриваюсь в окно. Сквозь шторы только начинают бить слабые лучики.
«Отлично».
Валюсь обратно на спину и, не спеша, проговариваю:
— Ещё немного. Пять минут.
Выдыхаю и прикрываю глаза.