Разные градации темноты. Где чернота соревнуется с чернотой в глубине и непроглядности. Еще не полный мрак, но уже почти совершенный. Тишина. Крики боли и голоса выживших воров утихли вдали. Даже их эхо, искаженно и гулко звучащее в узких коридорах потолочных туннелей смолкло, иссякнув. Градации темноты. Значит, есть источник света? Рассеян, почти незаметен, но именно он отделяет тени, прячущиеся за колонами и царящие под арочными сводами погребальных ниш. Почти невидимый, истонченный свет поддельного солнца идет сверху, отражаясь бессчетное количество раз об изгибы лабиринта Усыпальницы.
Огромный зал. То место, что она не стала бы посещать без крайней нужды. Но цепочка из черных капель, что тянется вдоль ее следов не оставляет выбора. Труп тяжело тащить, даже волоком. Цепляется. Застревает. Теряет части одежды. Руку сводит от боли. Горят связки и мышцы. Перед глазами россыпь алмазных мух. Ватные ноги загребают песок. В боку слабо жжет, а это уже плохой признак. Другая Я, обрушивает в голову поток советов и странных слов. Заткнись. Хотя бы, сейчас.
Она стиснула зубы, закусив черную прядь волос и потянула труп за собой. Сапог его потеряла. Но сил вернуться нет. Там за спиной, в полной, настоящей темноте, горит бездна голодных глаз. Гули. Они идут за ней, не смея тронуть Некроманта, но желая урвать кусок ее добычи. Пошли прочь! Глаза гаснут в темноте. Ненадолго. Она тащит труп, роняя свою драгоценную красную влагу, кажущуюся черной в темноте, которая не полная.
Почти дошла. В ушах погребальный звон. Похоже, пара осколков прошла под ребрами. Ублюдочный вор. Если не броня, она уже была бы мертва. Заклинание рассеялось, спасая жизнь. Глазастый ублюдок. О, как он опасен! Его нельзя отпускать живым из Катакомб. Даже, если это будет последнее, что она совершит. Сколько могил он разграбит. Скольких лишит вечного покоя Истинной Смерти. Он не должен уйти. Не от нее. Придется обращаться за помощью. Впрочем, она уже делает это. Некромант уже пришла. Туда, куда не хотела.
Некромант падает на колени. Заваливается на песок. Он очень теплый, словно нагрет невидимым подземным пламенем. Теплый и мягкий, как кровать, которая когда-то была у нее. Ей нравится спать на песке, это лучше, чем на твердом и холодном саркофаге. Хочется спать. Гули подходят ближе, теряя страх. Умирающий Некромант не защищен Пактом Мертвых. Всего лишь пища. Как и труп, что она несет с собой.
Крупный гуль припадает к земле. Высоко подняв тощий зад, скрытый остатком древнего одеяния. Отраженный свет освещает его лоснящуюся спину, отбрасывая глубокие тени от гребней торчащего позвоночника. Он шипит, обнажая клыки, прячущиеся за тонкими бесцветными губами. Тяжелые надбровные дуги отбрасывают черную тень, слившуюся в монолит с провалом носа. Глаза полыхают оранжевым огнем. Он облизывается и осторожно идет вперед. Остальные затихают за спиной вожака.
Гуль приближается неспешно. Идя по кругу. Не рискуя подходить к добыче. Принюхиваясь. Скуля от нетерпения. Капли свежей крови сводят его с ума. Разжигая в нем голод. Он лизал ее кровь по пути сюда, хрустя на зубах песком и прахом. Сладкая. Сладкая кровь. Безумие вечного голода заполняет его примитивный разум. Серый мир, с горящим перед ним факелом жизни, расцветает оттенками багрового и карминного. Костер живой души пылает перед ним так ярко. Голод. Он сильнее Пакта. Когти вгрызаются в песок и гуль, потеряв осторожность, нарушает Пакт, прыгая, истошно визжа, на добычу.
- Сковать! - бледная рука, окрашенная пятнами крови, преграждает ему путь. Длинные и белесые, словно гибкие могильные черви, пальцы складываются в сложное построение. Вспыхивает тусклое марево активизирующейся магии. Ни единой капли эктоплазмы. Лишь запах перегретого железа. Высшая форма заклинательства. Организованное насилие над сверхъестественным {Подготовленная Магия: Сковать Младшую Нежить}.
Полупрозрачные цепи, свистя, вырываются из мрака. Призрачные хищные крюки вонзаются в тело, разрывая плоть зазубренными жалами. Цепи беззвучно натягиваются, распиная тело гуля в воздухе, в шаге от Некроманта. Визг ужаса и боли исторгает открытая пасть. Нежить тоже может чувствовать ее. Не отмершими нервными окончаниями, а примитивной формой души, запертой в бессмертном теле. Цепи дернулись, растягивая гуля. Выдавливая из него еще один вопль, и он, искаженный эхом, мечется среди гигантских колон, погруженного во тьму зала Усыпальницы. Некромант шипя, разворачивается к гулям, ее губы раскрываются в хищной улыбке, обнажающей крепкие зубы.
- Довольно, Беспокойная.
Голос властный в своей тишине. В нем слышен шелест песка и скрип старой бумаги. В спертом воздухе разливается аромат трав и масел. Он неспешно приближается из темноты, освещая сопровождающий его туман парящей сферой мертвенного бледно-зеленого пламени. Скрежет костей трущихся друг об друга под высохшей плотью. Шелест бинтов. Шорох тяжелой дорогой ткани. Глухой стук массивных украшений. Песок разбегается из под его ног, обнажая плиты из желтого песчаника, обрамленного тусклой патиной меди.
Его шаги становятся слышны, только когда он подходит к ним, прогоняя песок, медленно хоронящий Усыпальницу — внутреннее царство в глубине Катакомб. Высокий и стройный, будто вставший на задние ноги сцелефрон. Кажущийся еще более вытянутым из-за тиары, длинными лучами севшего солнца пронзающую мрак. Его лицо скрыто маской из драгоценного металла, усыпанного камнями, грубой огранки, мутными, лишенными симметрии, но таящих в себе первобытную мощь. Бесстрастное золотое лицо. Застывшее в посмертии. Тонкая бородка из искусственных волос собранная бесценными обоймицами, заплетена в тугую косу, спадающая золотым наконечником на виднеющуюся в разрезе мантии впалую грудь, скрытую под слоем желтых бинтов. Многослойные одежды из тонкого шелка, величественной парчи, искусно выделанной шерсти и невесомого льна, колеблются на теплом ветру. Унизанные зачарованными перстнями руки утопают в глубоких рукавах, спадающих почти до пола, полупрозрачных, словно вуаль невесты. Вторая пара рук скрещена на груди, плотно примотанная под одеждой, с зажатыми в спеленутых пальцах символами конца и начала, жизни и смерти. Многосуставчатые ноги, тонкие, словно тростинки, удерживают его тело почти вертикально над полом.
Он пришел не один. Из теней в почтительной тишине выходят громоздкие фигуры воинов в тяжелой, отливающей зеленоватой бронзой броне. Они обходят Некроманта, отделяя ее от стаи гулей, сжимая древнее многолезвенное оружие, слишком экзотичное и сложное для людских рук и глаз. Массивные, почти квадратные. Обманчиво медлительные в сияющих панцирях органической брони. Безмолвные скарабеи. Хранители Усыпальницы. Свита Мхара Пфалемекха — последнего не спящего жреца Усыпальницы.
- Ты вновь здесь, Беспокойная. Отпусти дитя. Он уже осознал свою глупость. Она в его природе.
Гули отступают еще дальше. Их тонкие силуэты стирает мрак. Глаза боязливо мерцают в нем. Подавляющая аура Скарабеев вдавливает их в пол, лишая воли к сопротивлению. Они замирают, боясь спровоцировать могучих воинов древности.
Некромант усилием воли сбрасывает с концентрации магию. Связывающие путы бледнеют и исчезают, беззвучно растворяясь в темноте. Гуль мешком падает на пол. Скрючивается на песчанике, подрагивая под давлением, исходящим от жреца.
- Ступай, дитя. Тебя уже заждались. Верно, Леди Альжбета?
Аплодисменты зарождаются в темноте. В льющимся из сосредоточия мрака смехе скользит букет интонаций и усмиряемых чувств, рвущихся с поводков, словно свора голодных псов. Гуль плавно встает с пола и прыгающей походкой скрывается во тьме, соединившись с другими подобными ему тварями. Их глаза разгораются, наливаясь алым светом контроля.
Она двигается беззвучно, будто паря над теплым песком. Темнота, словно туман, расступается перед ней. Гули беспокойно отползают в стороны, боясь оказаться на ее пути. Пальцы белоснежные, как шапки Кинжальных Хребтов, нежно проводят по их лысым головам, покрытых морщинистой слизкой кожей. Гули замирают под ее прикосновением, и лишь дождавшись, когда хозяйка двинется дальше, скрываются во тьме.
Альжбета подходит к границе песка, поравнявшись с молчаливой стеной из Скарабеев. Стройная фигура останавливается на границе между Усыпальницей и вольными просторами Катакомб. Темный шелк фалунского красного, смешивается с туманом глубокой красно-коричневой ночи, отливая алым и кармином. Ткань не окрашивается призрачным зеленым в неровном, мерцающем свете сферы, принесенной жрецом. Платье сохраняет сущность той, что носит его.
В воздухе разливается аромат мускуса и свернувшейся крови, когда, шипя, спускается на плечи полупрозрачная терракотовая вуаль, являя сверкающую белизну фарфора. Открытое платье, стекающее, словно кровь, по точеной фигуре почти до земли, обнажает белый мрамор живота. Холодные пурпурные тени обнимают почти неприкрытую грудь. Альжбета. Украшенное драгоценным черным жемчугом дымное кружево вороных волос обрамляет лицо, скрытое под фарфоровой маской. Прямой нос, черный соболь бровей, подведенные умброй чувственные губы, изящно лукаво изогнутых к вискам, высокие скулы и горящий под маской кумач, затопивший белки глаз, скрывший в себе почти неразличимые вертикальные зрачки. Маска кажется живым лицом. А игра света, порождает иллюзию движения и смены мельчайших выражений. Альжбета, Алая Княжна. Хозяйка Рубиновых Залов. Тех провонявших кровью коридоров и покрытых паутиной залов, что зовут Скотобойней. Где забивают двуногий скот.
- Приветствую тебя, чтимый Мхар. Вижу, Свора потревожила твой сон. Приношу тебе свои глубочайшие извинения, похоже, Свора увлеклась погоней и загнала кошку-воровку в твой удел. Милое дитя, - она нежно погладила по голове освобожденного Виконией гуля, - ты пострадал?
- Не нужно играть словами Леди Альжбета. Твое дитя нарушило Пакт и поплатилось за это. Некромант связана с Усыпальницей нерушимыми узами и неприкосновенна. Пакт хранит ее в Катакомбах, а узы в Усыпальнице. Она нам не чужая. Уходи. И я забуду, что видел.
- Пакт. Звучит, как насмешка, над нами — хозяевами Катакомб. Он может хранить эту девочку, пока она не крадет у нас, не причиняет нам ущерба и почитает наш покой. Она нарушила твой покой чтимый Мхар. И мой! Уведя мою Свору по кровавому следу. Она нарушила покой Катакомб. Я пустилась в след моим убежавшим деткам. Но, что я вижу?! Она принесла этот дивный улов, не принадлежащий ей, ни по какому праву. Носитель домена еще дышит. Его сердце все еще бьется. А значит, принадлежит тем, кто его нашел. Мои детки взяли его след, но она украла добычу у них. Она — воровка. И Пакт ее больше не защищает! Отдай ее мне! Моё! Отдай! - прекрасная маска Альжбеты, словно живая, искажается хищной гримасой, от красоты и благородства утонченного фарфора не остается и следа, лишь оскал дикого зверя. Ее присутствие обрушивается на Виконию, вдавливая в пол, заставляя замереть, будто она мышь перед раздувшейся коброй. Аура чистокровного вампира захлестнула ее алым прибоем, сокрушая ментальные барьеры. Разумная высшая нежить. Почти преодолевшая защитную силу Пакта. Некромант ощутила, как ноги сами поднимают ее тело с пола. Чужая воля сковала ее душу, вырывая контроль над телом. Зовя Виконию покинуть Усыпальницу и выйти из-за широких спин Скарабеев {Способность Монстра: Алое Господство}.
- Мы не хозяева Катакомб, а лишь постояльцы. Пакт не нарушен. И тебе это известно, леди Альжбета. Жадность и жажда в твоей природе. Усыпальница не имеет дел с теми, кто слышит лишь зов своей природы. Уйди и я забуду о компенсации, - золотая маска бесстрастно взирает на потерявшую всякое достоинство княжну, охваченную жаждой крови, - ты теряешь достоинство, перед теми, кто еще ходит меж живых Альжбета, сохрани его хотя бы малость.
- От-тдай!, - она уже не говорит, шипит. За ее спиной загорается алая бездна глаз Своры, готовой по мановению руки хозяйки броситься в безнадежную атаку на Скарабеев. За спиной Альжбеты из теней формируются силуэты высоких тварей, отдаленное сходство с человеком, лишь угадывается в их туманных образах. Двор княжны является на ее зов.
Викония сражается за свое тело. Тренированная воля и уравнивающая сила не нарушенного Пакта, удерживает ее от шага за черту, где ее ждет смерть, а потом вечное рабство. Она прокусывает себе губу, давая новой боли очистить разум от крика беснующегося вампира. Кровь. Ее кровь смешивается с кровью все еще не могущего до конца умереть падшего жреца. Этот ароматный коктейль сводит вампиров с ума. Они так давно не вкушали крови. Безумие накрывает их, словно карминовый шторм, унося их хрупкое сознание в водоворот первобытной жажды.
- Тхрезен! Фтах!, - голос жреца теряет налет человечности, скрежет и щелчки доносятся из-под золотой маски, - Тхран! Шха-анви!
Запах озона. Сноп искр. Хлопок вытесняемого воздуха. Трескучие молнии бродят по стенам, оставляя за собой черные разводы, жалят пол, обращая песок в мутное стекло, вспыхивают, освещая искаженные фигуры нежити. Викония вскрикивает и прикрывает освобожденной от уз вампира рукой сощуренные глаза. Вспышка, оставляет россыпь цветных узоров на перегруженной сетчатке {Подготовленная Магия: Массовая Телепортация}.
За спиной обезумевших вампиров из дождя молний проявляются массивные фигуры. По черненной бронзе жужжат, искрясь, остаточные разряды телепортационной аномалии, связавшей на мгновенье глубокие залы Усыпальницы и ее границу. Демонстрация могущества и подавляющей мощи. Излишнее. Поэтому и подавляющее волю к сопротивлению.
Матовое свечение окружает могучих воинов Усыпальницы, когда они поднимают оружие. Короткие толстые жвалы на безликих шлемах, словно бивни, покачиваются над вычурной броней. Огромные клинки, похожие на покрытые зубцами косы, с щелчком раскрываются, как гигантские складные ножи. Немертвые воины прибывшие из мест, где есть только тишина и вечный мрак, возвышаются словно скалы перед беснующейся толпой вампиров.
Архаичная, сросшаяся с иссохшим панцирем броня, покрыта древними письменами, повествующими о их пути, что прошли средь живых. Напоминание о том, что они, когда-то царили во тьме Монолита задолго до того, как искусственное солнце осветило его Слои. Осколок Империи, угасшей в столь немыслимо древние времена, что Обсидиановый Замок и Латунный город кажутся лишь домиками из песка, под нагибающими волнами морского прибоя. Все обратилось в прах. Льды Аханжелунга поглотили их древние города. В ржавую пыль рассыпались зачарованные на вечность стальные листы их библиотек. Лишь Катакомбы стали их последним убежищем. Последним свидетельством былого величия. Мрак и забвение укрыли их в тишине. Вечные свидетели древности. Телохранители Неспящего Владыки. Бессмертные.
Вампиры, шипя и плюясь сбиваются в кучу. Окутанные трещащей энергией клинки окружают их мерцающей стеной. Четыре фигуры Бессмертных медленно и неотвратимо вжимают их в неподвижную фалангу Молчаливых Скарабеев — гвардейцев Мхара. Молот и наковальня. Бессмертные двигаются словно автоматы, не совершая ни одного лишнего движения, не открывая друг-друга для атаки и не давая шанса вырваться из сжимающегося кольца. Пожелтевшие свитки с заклинаниями, на покатых пластинах брони, колышутся в такт их тяжелым шагам. Орудия войны в их руках трещат, нагреваясь, готовясь совершить жатву.
Княжна припадает к полу, возвышаясь над визжащей от ужаса и жажды крови толпой своих подданных. Утратив последние капли достоинства, слезшие с нее вместе с разорванным платьем — вернувшего свою истинную форму — изорванного истлевшего савана, она шипела, выпустив острые обглоданные в вечном голоде когти. Благородный фарфор покрылся трещинами, развалившись в зубастый оскал, ощетинившийся колкими острыми клыками — осколками на встречу медленно приближающимся Бессмертным.
Кто-то осторожно прикасается к плечу Виконии. Холодная, почти ледяная рука, тянет ее во тьму. Знакомое прикосновение. Удушливый смрад масел и благовоний. Воля вампира отступает, освобождая ее ноги. Холодная рука тянет ее в глубину Усыпальницы. Она знает этот колючий... и в тоже время успокаивающий холод и следует за ним.
Мхар дожидается, когда Викония скроется в тенях колон. То, что произойдет сейчас не для ее глаз и ушей. Кольцо воинов смыкается вокруг княжны и ее Своры. Теперь, лишь их мечущиеся по стенам тени и истошный визг загнанных крыс доносится из-за мертвой стены древних воинов. Еще никто не пострадал. Княжна не напала на Скарабеев. Бойня еще не началась, а значит есть еще время решить все миром. На сегодня. Нельзя быть тем, кто нападает первым. Лучше быть тем, на кого нападают. И желательно с нарушением границы. Политика не меняется, как и война.
-Довольно! Остановитесь!, - нет необходимости использовать его странный, плохо приспособленный к раздельным слогам общего языка речевого аппарата, достаточно отдать ментальный приказ, но это не для его безмолвных воинов, это для Альжбеты. Надо заставить ее испытать стыд и потерять лицо. Затем, дать возможность отступить. После этого она обязательно вернется отомстить. Кровавое дворянство слишком носится с напускной честью. Для Мхара, она лишь пустой звук. Невозможно оскорбить неоскорбляемое и поругать непоругаемое. За ним стоит вечность, а за ней — один лишь укус. Однодневки. Надо как следует ее унизить. Тогда она вернется и нападет. И он убьет ее, не нарушая никаких законов. Все предсказуемо. Управляемо. А значит, приемлемо.
Он слышит, как затухает визг Своры и шипение княжны. Тени больше не мечутся по стенам, лишь что-то однородное, слитое в единую массу, виднеется из-за исполинов в тяжелой броне. Древний жрец меняет тип обзора. Перед его внутренним взором вспыхивает покрытая оранжевыми и тускло зелеными диаграммами и траекториями прогнозируемых движений слоенная картинка {Истинный Расширенный Разум}. В ней накладываются друг на друга контуры всех присутствующих в зале. Зеленым подсвечиваются фигуры его воинов, отмечая их потенциальные углы обзора, досягаемости атак, состояния оружия, целостность брони, уровня маны, подготовленных заклинаний и способностей. Оранжевым выделены еще не покрасневшие враги. Пронумерованы угловатыми символами мертвого языка. Ломкие дуги и призрачные силуэты возникают там, куда они могут переместиться, откуда наносить удары, если завяжется бой. Симбиоты, в прошлом заразившие его еще живое тело церебральные паразиты, обрабатывают огромные потоки данных поступающих в его мертвый разум. Выдавая, основанные на предсказаниях вечно изменчивого будущего прогнозы течения потенциального боя. Распределяя эти знания между Скарабеями и Бессмертными. Идеальная боевая машина, целые эпохи управляющая Монолитом. Она проиграла лишь раз. И их империя ушла в песок, выбрав вечную жизнь вместо безнадежной борьбы и окончательного забвения. Скарабеи расступаются, сохраняя контроль над Сворой, уступая дорогу Мхару.
Страх потерять вечную жизнь сменяет страх потерять единственную подлинную жизнь, прожитую слишком быстро. Главный из поводов отказаться от мира живых и стать разумной нежитью. Маг становится личом, чтобы получить все необходимое время для завершения исследования. Движимый всепоглощающим желанием отомстить или защитить кого-то любой ценой становится ревенантом, обрекая себя на вечность мук, ради возможности убить. Правитель становится умертвием, сидя на потускневшем троне, чтобы править обезумевшими от ужаса подданными и после смерти. Жрец, умирая, скрывается в коконе бинтов, давая ученикам выскоблить изнутри свое тело, чтобы сохранить канон учения, не дать ему исказиться и утратить изначальную чистоту. У всех есть причины строить планы за пределы собственной жизни. Почти. Есть те, кто слишком эгоистичны и не терпеливы для истинной формы нежизни. Это те, кто ставит свое «хочу» впереди всех разумных доводов порвать и оградить от себя мир еще живых. Это вампиры. Один укус. Сутки боли. Неделя жажды и безумия… и все. Вечная жизнь. Не в виде сморщенного трупа, облаченного в обноски, воняющего прахом и погребальными маслами, а в прекрасном и почти неуничтожимом теле. Совершенного, будто статуя из дворца. Мраморная упругая кожа. Текущие жидкости. Возможность плакать. Ронять слюну. Чувствовать. Обонять. Наслаждаться вкусом и цветом. Неискаженным звуком. Видеть мир в его красоте отраженного света. Пить вино. Ощущать дурманящий аромат крови на языке. Возбуждаться, сливаясь с кем-то в объятиях. Социальная нежить. Кровососущий паразит. Почему правитель становится умертвием? Чтобы не пить кровь жителей своей страны. Лич? Он тоже не испытывает потребности сталкиваться с другими. Мумия? Да, она социальна, отчасти. Когда передает канон веры новым поколениям. Но не нуждается ни в их крови, ни в их плоти. Ревенант? Он убьет и умрет. Он всего лишь стрела с того света. Вампир не таков. Он жаждет наслаждаться жизнью. И боится ее потерять. Этот страх преследует вампира все время его существования. Ужас от осознания конца. После которого будет лишь расплата. Принц заточенный в Тенях не жалует вампиров. Пред этим страхом все становится мишурой. Красивые костюмы. Пустые титулы и иерархии. Так называемая Кровавая Знать превращается в визжащую от ужаса толпу, очень напоминающую такую же, живую знать, когда перед той, в свете факелов, колышется лес крестьянских вил и мотыг. Они хотят жить ради себя, а не ради целей за пределами жизни. Мхар подходит к замершей княжне и кладет суставчатую лапу на гладкий фарфор.
- Ты можешь напасть на меня, Леди Альжбета. И я убью тебя, обороняясь. Ты отправишься на суд к Шелкопряду, запятнав себя нападением на Усыпальницу. Это большой грех, - он медлит, давая своим словам протиснуться в ее охваченный ужасом разум, - ты можешь дать мне компенсацию и продолжить свое существование. Это не порицаемо. Подумай.
Он вновь медлит, давая ей возможность броситься на себя, спасая остатки своего достоинства. Зная, что она никогда на такое не решится. Мхар дает ей почувствовать себя беззащитной.
- Ты потеряла лицо перед нами, леди Альжбета. Оно тебе больше не нужно перед нами. А значит, и она тоже, - его рука сжимает фарфоровую маску и тянет ее на себя.
Хруст отдираемой плоти. Тянутся лоскуты синеватого мрамора кожи. Рвутся на лоскуты, выплевывая черную густую кровь. Она тихо скулит, прижатая к песчанику его ногой. Он наматывает ее длинные волосы на лапу, чтобы тянуть маску и голову в разные стороны. Показательно. Хлопают, лопаясь полоски плоти. Он срывает маску с ее лица. Надеясь услышать ее вой. Но она молчит. Кровавая маска. Кости черепа выглядывают сквозь изорванные мышцы. Черная жижа булькает во рту, протекая сквозь стиснутые зубы. Глаза. Неподвижные драгоценности, сияющие всепоглощающей яростью, светятся среди мешанины изуродованных мышц и белизны костей, покрытых черной липкой массой зараженной крови. Лишь, железная воля и молчаливая клятва отомстить, сдерживает кипящую бурю, рвущуюся наружу. Глаза смотрят на Мхара, словно пытаясь запомнить этот момент. Не забыть.
Он рывком отталкивает ее голову, оставив куски волос среди сочленений панциря. Медлит. Пусть Свора смотрит на позор своего вожака. Пусть пропадает страх перед ней и разгорается алчность и жажда власти. Пусть, она чувствует эти взгляды. Мхар вдавливает спину вампира ногой в песчаник. И отходит от нее. Леди Альжбета поднимает голову и смотрит на своего мучителя. Молча. Ее лицо заляпано песком, уже окрасившегося в багровое и черное. Маска копошащейся плоти, пытающаяся как-то регенерировать. Она слишком долго не пила крови. Это будет долго и не без следов.
Немертвый жрец кивает своим мыслям. Пусть гнев разгорится в ней, и она сорвется и придет к нему вновь. Чтобы отомстить. Прокрадется через тайный ход в Усыпальницу. И он убьет ее, как нарушителя. Он посеял семена и скоро пожнет всходы. Управляемо. А значит, приемлемо. Почему она молчит и смотрит на него? Симбиоты послушно перебирают варианты будущего. И в нем нет почти никакой вероятности иного исхода. Почти. Мхар отступает за сомкнувшуюся за его спиной линию Скарабеев. Он осознано показывает ей спину, давая возможность напасть. Он забрал у нее предмет, угрожая оружием и причинил страдания на нейтральной земле. Вампиры могут потребовать компенсацию. Но никогда не пойдут на это. Они втопчут ее в песчаник. Наслаждаясь историей ее унижения. Они пришли, убей бы он ее. Это было бы актом войны против целой породы, но подобное унижение, лишь повод для внутренней грызни. Можешь смотреть сколько хочешь. Твой путь уже окончен. Остался последний штрих.
- А теперь беги отсюда, леди Альжбета. Вместе со своей сворой. На четвереньках!