Мир Рины был окрашен в пятьдесят оттенков серого. Буквально. Телевизор, уставший от самой себя плазма-панель еще прошлого десятилетия, бубнил что-то о новых квотах на выброс углерода. За окном моросил дождь, размывая и без того блеклые краски панельных многоэтажек. Воздух в комнате был спертым и неподвижным, пахло пылью и вчерашней лапшой быстрого приготовления. Обычный вечер. Обычная скука. Прессующая, всепоглощающая, заставляющая считать узоры на потолочной плитке.
Рина уже потянулась за пультом, чтобы заглушить телевизионную говорильню, как вдруг — вспышка.
Не с экрана. Сбоку. Яркая, ослепительная, белая, как будто кто-то прямо в комнате сунул под лицо ей гигантскую сварочную лампу и щелкнул ею. Звука не было. Только свет, выжигающий сетчатку.
А потом — тьма. Абсолютная, беспросветная, пугающая своей плотностью. И тишина, которая звенела в ушах громче любого грома.
Она не чувствовала тела. Не чувствовала ни пола под ногами, ни рук, ни лица. Только всепоглощающий, животный ужас, сжимающий то, что раньше, видимо, было ее сердцем, ледяным комом. И — ЧЬЕ-ТО присутствие. Оно было везде и нигде, тяжелое, безразличное, наблюдающее. Не глазами. Не ушами. Оно просто ощущалось — древнее, холодное и абсолютно чуждое. Это было хуже самой тьмы.
Движимая инстинктом, заложенным куда глубже разума, то, что было Риной, поползло. Не ногами, не руками — силой одной лишь воли. Куда? Неизвестно. Прочь. Просто прочь. И в этой кромешной черноте она увидела это — крошечный, тусклый, серый огонек. Как дыра в простыне, наброшенной на мир. Спасение. Выход. Она из последних сил потянулась к нему, мысленно, физически, всем своим существом…
…и провалилась.
Резкий, неприятный запах пыли, затхлости и чего-то кислого ворвался в ноздри. Где-то далеко зазвенело в ушах, а голова раскалывалась, будто по ней проехался асфальтовый каток. Рина судорожно рванула воздух в легкие и тут же закашлялась — воздух был густым и спертым.
Она лежала. Не в своей кровати с мягким ортопедическим матрасом, а на чем-то жестком и продавленном. Она медленно открыла глаза, и мир уплывал из-под нее.
Комната. Чужая, незнакомая, предательская. Обои с выцветшими розами пузырились и отслаивались по углам, обнажая грязно-серую штукатурку. На полу — груды какого-то тряпья, разбитая посуда, осколки стекла. Стол был опрокинут набок, один стул лежал с торчащими, как растопыренные пальцы, ножками, другой — висел на единственной оставшейся полке, грозя в любой момент рухнуть. Казалось, здесь пронесся ураган, плюнул на все это и ушел.
Рина попыталась подняться, и ее рука, упершись в матрас, отозвалась непривычной, грубоватой силой. Она замерла и медленно подняла ее перед лицом. Это была не ее рука. Ладонь шире, пальцы длиннее и более узловатые, с четко прорисованными сухожилиями и сбитыми костяшками. Кожа казалась грубее, а на предплечье красовался шрам — длинный, белый и старый, которого у нее никогда не было.
Она все еще была девушкой, это было очевидно по силуэту под грубым, поношенным платьем из простой ткани. Но это было тело не подростка, а скорее… молодой женщины, которая знала труд. Тело, привыкшее к работе, а не к лежанию перед телевизором. Тело совершенно незнакомое.
И оно сейчас тряслось от немого, всепоглощающего ужаса