Тишина была первой, что оглушило ее по-настоящему. Не та благословенная тишина, что наступает глубокой ночью в городе, когда за окном лишь изредка прокатится машина. Нет. Это была абсолютная, гнетущая тишина, в которой не было ни гула холодильника, ни отдаленного грохота метро, ни даже жужжания мухи. Ничего. Лишь собственное предательски громкое дыхание и стук сердца в ушах.
Она поднялась с кровати, и старые половицы под ногами оглушительно заскрипели в звенящей тишине. Звук был таким резким и грубым, что она вздрогнула. Комната, в которой она оказалась, была не просто заброшенной; она выглядела так, будто здесь прошел ураган. Опрокинутый стол, разбросанная утварь, груды тряпья в углу. Пыль висела в воздухе густыми хлопьями, заставляя горло сжиматься.
Подойдя к единственному запыленному окну, она протерла стекло рукавом грубого платья — чужого платья на чужом теле. За окном открылся вид на улицу, словно сошедшую со страниц исторического романа. Булыжная мостовая, фахверковые дома с темными балками, выцветшие от времени вывески. И снова — ни души. Ни звука. Совершенно неправдоподобно.
«Ладно, — подумала она, цепляясь за знакомые клише. — Значит, так и быть, попаданка в средневековье. Главное — не сжечь меня на костре в первой же главе». Мысль была попыткой пошутить, но веселее не становилось.
Дверь дома скрипнула так, будто ее не открывали лет сто. Воздух снаружи был свежим, пах дымом и сладковатыми цветущими деревьями. Прямо перед домом тянулась аллея, усыпанная розовыми лепестками, очень похожими на вишневые. Красиво, даже слишком красиво.
Она медленно пошла по аллее, и ее шаги отдавались гулким эхом в немом мире. Дома по обеим сторонам были как братья-близнецы того, из которого она вышла — такие же старые, чуть покосившиеся, но на удивление целые. Аллея вывела ее на широкую улицу.
И тут мир ожил.
На улице появились люди. Они выходили из домов, несли корзины, вели под уздцы лошадей, толкали груженые телеги. Движения их были плавными, почти танцевальными. Но по-прежнему не было слышно ни единого звука. Ни стука копыт, ни скрипа колес, ни гомона голосов. Это было похоже на немое кино в высшем качестве. Жутковато и сюрреалистично.
Она замерла, наблюдая за этой беззвучной суетой. Люди выглядели… слишком чистыми и аккуратными для средневековья, но в целом — обычными горожанами. Никто не обращал на нее внимания.
И тогда она увидела их. Двое женщин, стоявших у фонтана и о чем-то «беседовавших». Они улыбались, их губы двигались, головы склонялись в изящных жестах. Рина, поддавшись внезапному порыву, сделала шаг в их направление и неуверенно улыбнулась, пытаясь изобразить вежливое любопытство.
Одна из женщин повернула к ней голову. Ее лицо было миловидным, а улыбка — неизменной и неестественно широкой. Она что-то сказала, обращаясь прямо к Рине.
И вот тогда прорвалась плотина.
Звуки обрушились на Рину, она наконец начала слышать все будто только проснулась.
Она стояла и удивлённо смотрела на девушек, заметив что Рина замешкалась они переспросили свой вопрос. Язык. Это был поток плавных, певучих, абсолютно чуждых звукосочетаний. Ни одного знакомого слога, ни одной понятной интонации. Это текло, как вода, мелодично и бессмысленно. Красиво и совершенно непостижимо.
Неловкая улыбка застыла на лице Рины, а затем медленно сползла, уступая место полнейшей растерянности и нарастающему ужасу. Она не поняла ни слова. Она смотрела в блестящие, живые глаза незнакомки, которая что-то говорила ей с неизменной вежливой улыбкой, и чувствовала, как почва уходит из-под ног. Это был не иностранный язык. Это было нечто иное, чего не существовало в ее мире.
Женщина, не получив ответа, кивнула с той же безразличной вежливостью и повернулась к своей напарнице, продолжив беззвучную беседу.
Рина осталась стоять посреди ожившей, но безмолвной улицы. Гул в голове нарастал, заглушая все. Она была глуха и нема. Она не могла спросить, не могла понять. Даже вывески на лавках были покрыты закорючками, не похожими ни на одну известную ей письменность.
Она медленно, как во сне, отступила к стене ближайшего дома, чувствуя, как дрожь поднимается от коленей к подбородку. Все ее предположения, все книжные сценарии и чудеса рассыпались в прах. Это была не игра. Не виртуальная реальность и не книга. Это было нечто гораздо более огромное, непонятное и одинокое. И она застряла здесь, отрезанная от всего самой непреодолимой из преград — полной невозможностью понять.