Тяжелый, безэмоциональный взгляд человека со шрамом пригвоздил Рину к месту. Это был не взгляд человека — в нем не было ни любопытства, ни злобы, ни даже простого узнавания. Это был взгляд...холодный, оценивающий, сканирующий каждую деталь. Внутри у Рины все сжалось в ледяной ком. Инстинкт кричал бежать, но ноги были ватными, парализованными этим пронизывающим молчаливым давлением.
Второй смотритель, тот что повыше, не глядя на нее, сделал несколько шагов к дому и провел рукой в перчатке из той же странной ткани по косяку двери, словно проверяя пыль. Его движения были резкими, точными и до жути экономными. Ни одного лишнего жеста.
Шрам медленно, не отрывая от нее глаз, поднес руку к своему уху и что-то произнес. Его голос прозвучал низко, отрывисто и так же чуждо, как речь женщины у фонтана, но в нем слышались иные интонации — команды, констатации. Он говорил не с ней. Он говорил о ней.
И в его речи прозвучало слово, которое выделилось на общем фоне своим звучанием.
Сердце Рины упало куда-то в пятки. Она не знала этого языка, но это слово, произнесенное с таким холодным презрением, не требовало перевода. Оно означало нечто чужеродное, неправильное, подлежащее устранению. И оно относилось к...ней?
Шрам сделал шаг вперед. Рина инстинктивно отпрянула. Страх парализовал ее, но где-то глубоко внутри зашевелилась новая, отчаянная мысль. Они не бросаются на нее, не хватают. Они наблюдают. Изучают. Как будто у них есть протокол, который запрещает просто так устранять..ее.
Поведение второго смотрителя это подтвердило. Он наконец оторвался от осмотра дома и, обернувшись, издал короткую, резкую фразу в адрес своего напарника. В его интонации сквозило не раздражение, а скорее... нетерпение.
Шрам, не сводя с Рины глаз, кивнул. Затем он сделал несколько быстрых, четких жестов. Сначала указал на нее, потом на странную черную карету, а затем жест, означавший «иди сюда». Это не было предложением. Это был приказ.
Рина замерла. Бежать? Но куда? Их двое, они явно сильнее и быстрее. Кричать? Но кто услышит? Ее взгляд метнулся по улице. Прохожие продолжали жить абсолютно игнорируя происходящее. Для них эти люди были не интересны. Как и она сама.
И тогда она поняла. Ее единственный шанс — подчиниться. Сыграть роль запуганной, недоумевающей девушки, которая не понимает, что происходит, но слишком напугана, чтобы сопротивляться. Она медленно, показывая, что не представляет угрозы, кивнула.
Ее повели к карете. Шрам шел сзади, его присутствие ощущалось спиной, как наведенное на цель дуло. Высокий открыл дверцу — не деревянную, а отполированную до зеркального блеска, тяжелую и бесшумную. Внутри было темно и пусто. Ни сидений, ни окон. Гладкие черные стены.
Ее легонько подтолкнули внутрь. Дверь захлопнулась, и Рина оказалась в полной темноте и тишине. Не было ни толчков, ни звуков движения, ни ощущения ускорения. Только едва уловимая вибрация где-то под ногами и чувство, что пространство вокруг нее движется, куда-то переносит ее. Это было похоже на лифт. Или на катафалк.
Она не знала, сколько времени прошло, когда дверь снова открылась. Ослепительный белый свет ударил по глазам. Ее вывели наружу, и она едва не ослепла.
Она стояла перед огромным, подавляющим своим масштабом зданием из белейшего мрамора. Оно напоминало римский храм — массивные колонны, уходящие ввысь, высокий портик, широкие ступени. Безупречная, пугающая своей стерильной чистотой. Ни пылинки, ни трещинки. Ни души вокруг.
Ее провели внутрь. Полы были из отполированного до зеркального блеска темного камня, в котором отражались ее испуганные глаза. Высокие потолки терялись в полумраке. Воздух был холодным и неподвижным, пахнущим озоном и камнем.
Ее подвели к массивной двери из темного дерева. Шрам толкнул ее, и дверь бесшумно отъехала в сторону.
Комната внутри была просторной и почти пустой. Посередине стоял длинный стол из того же темного, отполированного материала. За ним сидели трое.
Их костюмы были еще сложнее и страннее, чем у ее конвоиров — больше нашивок того же багрового цвета, больше матового золота на манжетах и воротниках. И объединяло их одно: абсолютная, леденящая кровь отрешенность. Они не смотрели на нее с ненавистью или злобой. Они смотрели на проблему.
Один из них, седовласый мужчина с лицом, изрезанным морщинами, но не эмоциями, что-то сказал. Его голос был тихим, ровным и не терпящим возражений. Он явно задавал вопрос.
Рина, все еще дрожа, только покачала головой, пытаясь жестами показать, что не понимает.
Человек напротив, помоложе, с холодными глазами цвета речного льда, неторопливо положил на стол перед собой странное устройство, похожее на плоский черный камень. Он провел по нему пальцем, и поверхность ожила, показав сложные схемы и столбцы непонятных символов. Он что-то пробормотал, и седовласый мужчина кивнул.
Третий, сидевший во главе стола, до сих пор молчал. Он просто смотрел на Рину. Его взгляд был тяжелее всех остальных.
Леденящая тишина повисла в комнате. Они ждали. Ждали, что она сделает. Скажет. Покажет хоть что-то, что можно будет внести в их отчеты, проанализировать и архивировать.