Слова незнакомки повисли в воздухе красивыми, абсолютно чуждыми звуками и медленно растаяли, оставив после себя вакуум. Но внутри Рины всё сжималось, сжималось с такой силой, что перехватило дыхание. Она отшатнулась к стене холодного дома, чувствуя, как шершавый камень впивается в ладони. Отойдя от стены, звенящая тишина, прикрывавшая мир словно колпак, вдруг обрушилась внутрь нее самой, заполнив голову гулом нарастающей паники.
Сердце не билось — оно колотилось где-то в горле, бешено и беспорядочно, мешая дышать. Воздух стал густым, как сироп, он не наполнял легкие, а давил на них, вытесняя последние остатки кислорода. В висках стучало, зрачки расширились, пытаясь вобрать в себя слишком много ничего не значащих деталей.
«Я не могу понять. Я не могу понять. Я не могу понять».
Эта мысль зациклилась, наматываясь на сознание тугой, парализующей петлей. Ноги стали ватными, земля уплывала из-под ног. Она вот-вот рухнет на эту булыжную мостовую. Ее тошнило от ужаса и полнейшей, абсолютной потерянности. Это была не книга, не сон. Это было настоящее. И оно было разбито, неправильно, невыносимо.
Именно в этот момент мимо проехала повозка, запряженная крупной лошадью. Она двигалась громко и одновременно бесшумно, как и всё вокруг, но от ее колес по булыжникам побежала едва заметная вибрация. Этого было достаточно. Рина, обезумевшая от страха, инстинктивно сделала шаг назад, прямо на путь телеги.
Она не увидела резкое движение с другой стороны. Чья-то сильная рука вдруг вцепилась ей в предплечье — неожиданно, грубо, по-настоящему — и резко рванула ее на себя, к стене. Повозка бесшумно проплыла в сантиметре от ее платья. Запах лошадиной шкуры и пыли ударил в ноздри, такой живой и резкий, что на мгновение перебил удушье.
Рина, все еще трясясь, уставилась на своего спасителя. Это был молодой парень в простой холщовой рубахе, с лицом погонщика скота. Он не смотрел на нее. Его взгляд был прикован к удаляющейся повозке, а на его лице застыло легкое, укоряющее недоумение, какое бывает у человека, видящего чужую оплошность. Он кивнул ей, уголки его губ на долю секунды дрогнули в подобии успокаивающей улыбки, и он отпустил ее руку. Его прикосновение было… обычным. Теплым. Но в его глазах не было ни капли настоящей тревоги.
Рина решила бежать, бежать по улице, не глядя по сторонам, чувствуя, как на нее смотрят стеклянные глаза. Единственным безопасным местом казался тот самый старый, разгромленный дом. Ее убежище. Ее клетка.
Сердце еще бешено колотилось, но разум, очищенный всплеском адреналина, начал работать с холодной, отчаянной ясностью. План. Нужен хоть какой-то план. Осмотреть дом? Найти… что? Оружие? Еду? Записи? Что-то, что объяснит этот безумный мир. Она уже почти подбежала к знакомому дому, уже готова была толкнуть скрипучую дверь, как вдруг замерла.
На пустынной улице, перед ее домом, стояла карета. Но это была не та грубая деревянная повозка, что она видела на площади. Эта была другой — вытянутая, с неестественно прямыми углами и глянцевито-черной поверхностью, больше похожей на отполированный камень или обсидиан, чем на дерево. Она выглядела чужеродным, современным объектом, случайно затесавшимся в историческую реконструкцию.
«Кто-то приехал, неужели я не одна в этом доме?» — сердце девушки затрепетало от безумной, мгновенной надежды.
Она рванулась вперед, но, подбежав ближе, увидела не спасителей. Возле кареты стояли двое мужчин. Их костюмы лишь издалека можно было принять за средневековые. При ближайшем рассмотрении ткань казалась странной — плотной, матовой, но с глубоким, скрытым переливом, что-то между бархатом и жидким дымом темно-коричневого, почти черного цвета. Их покрой был строгим и безупречным, без единой лишней складки. Золото — не желтое и аляповатое, а тусклое, матовое, тяжелое — украшало манжеты и ряд пуговиц, застегнутых наглухо. А на их плечах красовались погоны. Не пестрые ленты герольдов, а аккуратные, строгие нашивки темно-багрового цвета, без всяких привычных знаков отличия — ни полосок, ни звезд. Просто два кровавых пятна на темной ткани.
Один из мужчин, более накачанный, с твердым, неподвижным лицом и свежим, аккуратным шрамом через бровь, повернул голову в ее сторону. Его взгляд был не стеклянным и не пустым. Он был тяжелым, оценивающим, насквозь пронизывающим. Он видел ее. Видел именно ее, а не роль. Второй, чуть выше и стройнее, с абсолютно гладким, безэмоциональным лицом, изучал фасад дома, будто составляя его опись.