Когда сознание вернулось к Рине, лунный свет в расщелинах крыши уже поблёк, уступая место холодной, беззвучной заре. Она увидела, что Элис уже стоит и смотрит на неё тем же непроницаемым взглядом.
— Ты готова? — спросила Элис без предисловий. Её голос был ровным. — Нам нужно идти.
— Куда? — выдохнула Рина, с трудом поднимаясь с холодного каменного пола. Её тело ныло, а в голове пульсировало смутное воспоминание о минувшей ночи.
Ответом было молчание. Элис уже повернулась к выходу.
Они шли. Сначала по каменистой тропе, потом через поле, где высохшая трава шуршала, как пергамент. Час. Может, больше. Тишина давила на уши, превращаясь в навязчивый звон. Усталость, тупая и всепоглощающая, сковала ноги Рины тяжелее цепей.
Она остановилась.
— Куда мы идём? — голос её сорвался, звучал грубо и чуждо на этом безветренном просторе. — Почему ты молчишь?
Элис продолжила идти, будто не расслышала. Её спина, прямая и неумолимая, удалялась.
Больше не было сил. Рина опустилась на сухую землю и задрала голову к небу — безоблачному, идеально синему, как на дешёвой открытке. Она просто легла, ощущая, как холодная почва просачивается сквозь грубую ткань платья.
Шаги впереди смолкли. Через мгновение в поле зрения возникли практичные ботинки Элис.
Рина не стала поднимать голову.
Последовала пауза, такая долгая, что казалось, время в этом месте окончательно застыло.
— Я тоже устала, — наконец произнесла Элис. Её голос потерял привычную ровность. В нём появилась трещинка, едва уловимая хрипотца утомления. — Но Коррективы не отступят. Они будут искать, пока не найдут. Возможно, я поступаю эгоистично… но другого выбора у меня нет. Встань. Мы почти пришли. — Ошеломлённая этим сломом в привычном безразличном поведении Элис, Рина молча поднялась и пошла за ней.
Особняк возник перед ними внезапно, будто вырастал из самой гущи древнего, неподвижного леса. Не строение — призрак строения. Деревянные стены, съеденные временем и лишайником, сливались с тенями, остекленевшие окна отражали только лесную чащу. Казалось, он не стоял здесь, а проваливался сквозь века, застряв в этом месте навсегда.
Элис, не колеблясь, подошла к покосившейся, почти сросшейся с косяком двери. Уперлась плечом. Дерево заскрипело, издав звук, неестественно громкий в всеобщей тишине, и подавилось внутрь.
За ней зиял узкий, тёмный коридор, пахнущий сыростью и тлением. В конце его виднелась ещё одна дверь — крепкая, дубовая, явно чужеродная в этом ветхом месте.
Рина потянулась к ручке, но Элис резко отстранила её руку. Сама подняла кулак и нанесла три чётких, отмеренных удара: два быстрых, один с паузой. Последовал сухой щелчок сложного механизма.
Дверь отворилась беззвучно, и их ослепило.
Контраст был ошеломляющим, почти насильственным. Снаружи — гниль и полумрак. Внутри — поток холодного, искусственного света, льющийся с высокого потолка. Воздух был стерильным, пахнущим озоном и сладковатой, чужой парфюмерией.
Их ноги ступили не на гнилые доски, а на идеально отполированный чёрный камень. Зал был огромен. Высоченные колонны упирались в своды, стены покрывали гобелены со сценами, лишёнными смысла для Рины, — какие-то геометрические фигуры, застывшие в вечном танце. В центре, на низкой платформе, стоял массивный стол из тёмного, отливающего металлом дерева. Он был больше, монументальнее того, что она видела у тех кого тут видимо назвали “Коррективами”.
Элис, не выпуская её руки, повела её через зал. Её шаги теперь отдавались чёткими эхом по каменному полу.
За столом их уже ждали.
Шесть фигур.
Прямо напротив, во главе, сидел мужчина. Средних лет, с гладко зачесанными тёмными волосами. И глазами. Алыми. Не красными от крови или болезни, а яркими, светящимися изнутри, как два куска тлеющего угля. Он был одет в строгий костюм глубокого серого цвета, безупречного кроя. На лацкане — небольшая брошь: абстрактный символ, отдалённо напоминающий сломанную шестерёнку или стилизованную корону.
Справа от него — две женщины. Одна, с острым, хищным лицом и собранными в тугой узел пепельными волосами, проводила по Рине оценивающим, почти презрительным взглядом. Вторая, более мягких черт, с рассеянным видом что-то тихо говорила Красноглазому, её пальцы перебирали край скатерти.
Слева — трое мужчин. Двое, крепко сбитые, в простой, рабочей одежде, перешёптывались между собой, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Третий, в когда-то дорогом, но теперь потрёпанном камзоле, с нездоровой бледностью лица, сидел неподвижно, уставившись в пустоту перед собой.
...
Глухой стук захлопнувшейся двери хлестнул по ушам, как пощёчина, — и наваждение схлынуло. Рина моргнула, прогоняя пелену, и мир вокруг съёжился до своих настоящих размеров.
Никакого сияющего зала не было. Ни колонн, ни гобеленов, ни людей в безупречных костюмах с алыми глазами. Был только старый, прогнивший особняк, который давно следовало сжечь, а не называть домом. Плесень на стенах, сквозняк из щелей, запах сырости и тления.
А за столом, вместо величественного Совета, сидели просто люди. Усталые, потрёпанные, неприметные. Те, на кого она на улице даже не взглянула бы.
Реальность. Никаких декораций. Только она, горстка чужих людей и тяжелое осознание того, что ей не суждено попасть в мечтаемую реальность.