Молчание в стерильной комнате разрядилось одним-единственным жестом. Старший из троицы, с глазами цвета неба, едва заметно кивнул человеку со шрамом. Тот, не выражая никаких эмоций, взял Рину за локоть — его пальцы сомкнулись с безразличной, неумолимой точностью стального захвата — и повел к выходу.
Ее не повели в камеру. Не повезли в темницу. Ее просто вывели из белого здания и оставили на той самой булыжной мостовой, откуда ее забрали. Чёрная карета растворилась в воздухе, не оставив и следа.
Рина замерла, беспомощно озираясь. Её… вернули. Это было унизительнее и страшнее любого наказания.
И тут она увидела её.
Женщина стояла в нескольких шагах, прислонившись к фонарному столбу — точной, но бездействующей копии. На вид ей было лет сорок. Ее лицо с четкими, прямыми чертами и внимательными серыми глазами было спокойно. Темные волосы были убраны в тугой, идеально гладкий пучок. Она была одета не в пышное платье, а в практичный костюм из плотной ткани темного цвета, простого и функционального кроя. В ее позе читалась не привычная плавность, а собранная, энергоэффективная готовность.
Она смотрела прямо на Рину. И в ее взгляде не было стеклянной пустоты. В нем была нейтральная, бдительная концентрация и некая...усталость?
Женщина оттолкнулась от столба и сделала несколько тихих шагов вперед. Она остановилась на почтительной, но небольшой дистанции. Ее руки были спокойно опущены вдоль тела.
Она что-то сказала. Ее голос прозвучал ровно, без эмоциональных переливов. Звуки были все теми же, чуждыми и певучими, но произнесены они были с четкой, почти механической артикуляцией, слишком отточенной для обычной речи.
Рина не ответила. Она просто смотрела на эту женщину, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Это не было спасением.
Женщина, не дожидаясь ответа, мягко, но уверенно коснулась руки Рины выше локтя, чуть направляя ее. Ее прикосновение было нейтральным, без угрозы, но и без тепла. Просто «Движемся».
Рина, все еще парализованная непониманием, на автомате сделала шаг. Потом другой. Они шли по мостовой к тому самому старому дому. Дверь была закрыта. Спутница провела рукой возле замка — раздался тихий щелчок, и дверь отъехала. Внутри царил все тот же хаос.
Женщина жестом пригласила Рину войти первой. Ее взгляд скользнул по помещению, задержавшись на опрокинутом стуле, на груде тряпья. Он был быстрым, аналитическим. Взглядом инвентаризатора, а не гостя.
Войдя внутрь, она закрыла дверь и повернулась к Рине. Она не улыбалась, не хмурилась. Ее лицо было чистым листом.
Она подняла руку и медленно, очень четко указала на себя. — Э-лис, — произнесла она, дробя слово на слоги.
Потом так же медленно и четко она указала на Рину, вопросительно подняв бровь. Хоть в ее глазах и не было любопытства.
Рина поняла. Ее имя. Ее спрашивают имя. — Ри-на, — выдавила она, ее собственный голос прозвучал хрипо и чуждо.
Элис кивнула. Затем она указала на ближайший предмет — пыльный деревянный стол. — Стол, — произнесла она на своем языке, ее голос был ровным, как дикторский.
Потом указала на стул. — Стул.
Рина смотрела, не двигаясь. Урок. Ей назначили надзирателя и учителя в одном лице. Элис повторяла слова с терпеливой, безразличной настойчивостью автомата. Она не ждала быстрого результата.
Позже, когда первые сумерки начали окрашивать пыльное окно в синеву, Элис указала на груду тряпья в углу, затем сложила ладони и приложила их к щеке, изображая сон. Потом показала на дверь и жестко покачала головой. Правило: здесь спать. Не выходить.
Она не была грубой. Она была… абсолютно... холодной и непроницаемой, как гладь черной кареты. Ее присутствие не казалось угрозой.
Когда Элис наконец вышла, зафиксировав за собой дверь, Рина осталась одна в сгущающихся сумерках. Но одиночество ее теперь было другого свойства. Оно было укомплектованным. Официальным. И от этого — еще более невыносимым